– Как только меня вернули в импровизированную камеру, сразу пришел отец. Я видел его только мгновение, когда открылась и закрылась дверь. Зато хорошо слышал его слова: «Ты же понимаешь, что ты моя собственность и тебе все равно не удастся сбежать? Надеюсь, ты, больше никогда не совершишь подобной глупости, маленький засранец. Иначе я сделаю твою жизнь поистине невыносимой. Надеюсь, ты уяснил это!» – парень озирается по сторонам, будто в комнату вот-вот ворвется его отец, схватит его за шкирку и утащит с собой. – В ответ я смог выдавить из себя только одно единственное слово: «Да». Я услышал его смешок и короткое: «Вот и хорошо. А сейчас мы закрепим с тобой эти знания», – после этого он уверенно подошел ко мне, будто зная, где именно я нахожусь, развернул к себе спиной и нагнул. Что было дальше, думаю, предельно понятно.
– Более чем, – отвечаю, надеясь, что дальше не последуют грязные подробности случившегося.
– Помню, – к моему большому облегчению он продолжает, опустив пошлые детали. – Меня больше удивило не насилие, а то, с какой легкостью он нашел меня в темноте. Это я уже потом понял, что на нем были очки ночного видения. Но тогда это казалось какой-то магией, не иначе.
Молодой человек делает неясные пассы руками, вновь подходит к Тате и с нарочитой непринужденностью кладет ей на плечо лезвие ножа. Искры света от потолочной люстры играют на гладкой стальной поверхности и гаснут в темноте оконного проема.
– В дальнейшем он стал частенько наведываться, и меня стали периодически выводить из подвала. На водные процедуры. Все так же плотно завязывая глаза. В какой-то момент я смирился и с этим. Мне стало совершенно все равно, буду ли я жить или умру. Не скрою, второго хотелось больше. Но, смерть за мной, почему-то, не приходила. Зато еще четыре месяца спустя, ко мне впервые пришла мама! – внезапно его губы изгибаются в загадочную улыбку. – О! Это был весьма запоминающийся визит.
– Надеюсь, она не обижала тебя? – осторожно спрашиваю тихим дрожащим голосом, находясь в напряжении, готовая в любое мгновение броситься на помощь подруге.
– Нет, что ты! Она пришла… – говорит он, мечтательно закатив глаза. – В мою память врезался момент, когда я увидел ее точеный силуэт в проеме двери, подсвеченный бледно-серым освещением. Длинное черное платье, волосы, уложенные в замысловатую прическу. Только лица ее я не видел, к моему огорчению, оно было скрыто в тени. «Здравствуй, милый»: произнесла она своим тихим, кротким голосом.
– Ты все равно любил ее, да? – спрашиваю, украдкой наблюдая за движениями его рук и положением ножа, танцующего в его пальцах возле шеи моей подруги.
– Я всегда ненавидел и любил ее. Особенно этот нежный печальный голос, – с нежностью говорит он. – И там, в темноте он звучал особенно прекрасно. Мы разговаривали несколько часов. Она постоянно обнимала меня, плакала, целовала лицо, просила прощения за все, что мне пришлось пережить. Даже отметила, как сильно я вытянулся за последнее время. «Твой папа, очень жестокий и опасный человек! – говорила она мне громким шепотом. – Без сомнения, я бы давно ушла от него, забрав тебя, но я боюсь его больше, чем ты можешь себе представить. Ульрих столько раз грозился убить меня, и ты не представляешь, насколько близко он был к этому, когда узнал о моей беременности».
Гроза снаружи немного затихает, словно погода подыгрывает рассказчику и переживает эмоции вместе с ним. Она то, бушует в припадке гнева, то, громко оплакивает горестные моменты, то вновь смолкает, сдерживая свою злость.
– Тогда же она рассказала, как он выиграл ее в карты и заставлял делать всякие грязные, непотребные вещи. Про то, как пытался избавиться от меня и про наказание за мое рождение. «Прости меня, милый, – произнесла она виноватым тоном. – Я только два дня назад узнала, каким образом он наказал тебя за то, что ты родился. Будучи смертельно пьяным, он признался мне в том, что он творил с тобой все эти семь лет и что вместо другой школы, в которую он якобы отправил тебя, он на самом деле держит тебя здесь вот уже семь месяцев. Мне так жаль, милый, мне так жаль», – говорила она, покрывая поцелуями мое лицо. А потом рассказала, как она проплакала всю ночь, умоляя отца, стоя на коленях, выпустить меня или хотя бы дать увидеться.
– Судя по всему, он разрешил, – изображаю из себя капитана-очевидность.