За окном, подобно вьюге горестно завывает ветер. Он беснуется, то, рыдая вместе с дождем, то, заглушая грохот грома своим скорбным плачем. Я уже готова выть вместе с ним, лишь бы все, наконец, прекратилось.
– А какой там был накрыт стол! – он разводит руки в стороны на полную ширину, пытаясь показать его масштаб. – Впервые за много лет я видел нечто подобное в этом доме. Эта шелковая скатерть с вышитыми золотом фамильными гербами, столовое серебро и тонкий китайский фарфор в окружении невероятного количества блюд смотрелись очень помпезно и по-настоящему празднично. Чего там только не было. Фрукты, которые я видел только на картинках в Интернете, всевозможные морепродукты, несколько видов птицы. И мяса.
В его печальном тоне чувствуется ядовитая горечь, словно все слова, слетающие с его губ, имеют привкус полыни и белладонны.
– Никогда в жизни я не ел с таким аппетитом. А отец все предлагал мне попробовать очередной кулинарный шедевр, подкладывал новые кусочки на тарелку и так красочно описывал, из чего состоят блюда, что я был не в силах удержаться, чтобы не попробовать их все. Я ел и все думал, что он, наконец, простил меня за все и теперь заглаживает передо мной свою вину… наивный!
Вдруг он прикладывает острие ножа к ключице Таты и слегка надавливает, чуть прокалывая кожу. Плечи подруги содрогаются в беззвучных рыданиях, и я невольно вскрикиваю, когда вижу каплю крови, ползущую к вырезу платья.
– Но, как только я, пресыщенный и довольный откинулся на высокую спинку, – как будто не видя крови, продолжает молодой человек. – Отец сказал, что у него для меня есть еще один подарок. «Если тебе так нравилась на вкус ее пизда, может, и мясо с требухой тогда пришлись по вкусу? Теперь тебе точно будет, о чем написать, сопляк»! – с этими словами он швырнул передо мной на стол мой дневник. Он упал на белую вышитую золотой нитью скатерть с таким грохотом, что я вжался в стул, как нашкодивший щенок. Думал, я поседею в тот миг от страха, хотя сам еще даже не осознавал всего масштаба его наказания. Но ты ведь уже поняла, что он сделал, правда?
– Да, – голос подводит, и я беззвучно шепчу это короткое слово одними губами.
– Этот боров скормил ее мне за то, что я, как он выразился, посмел отменить его наказание, – в глазах молодого человека бурлит и закипает обжигающая ненависть. – В том, найденном дневнике я писал о своих чувствах, эмоциях и сексуальных переживаниях. О том, какие теплые отношения сложились у нас с мамой за последние два года. Как она старалась стать хорошей матерью, и всячески пыталась загладить передо мной свою вину, а я перед ней.
Лезвие ножа скользит по шее сидящей перед ним девушки. Проходит по подбородку, ползет вверх по виску и тем же путем вновь опускается к ключице.
«Пожалуйста, не надо! – мысленно умоляю я. – Не делай ей больно, прошу».
– Я, правда, любил ее, – медленно, по словам произносит он последнее предложение. – И мне до одури хотелось сделать для нее хоть что-то хорошее. А когда мне исполнилось пятнадцать я впервые трахнул ее. Так, как это делают все нормальные люди. В спальне, на кровати, пока никого не было дома. Мама направляла меня, подсказывала, как лучше и что делать. Тогда же я впервые попробовал работать языком. Ну, ты понимаешь.
Да, я понимаю, о чем он говорит, но мне совсем не хочется представлять, как он орально ублажает собственную мать. Тем не менее, эти тошнотворные картины уже захватили мое воображение и уже вовсю разыгрываются на мысленном экране.
«Господи, как же это мерзко!» – сдерживаюсь я, чтобы не сморщиться от отвращения.
– В течение следующего года мы постоянно делали это втайне от всех. Мне нравилась мысль, что нам удается обманывать отца. А еще льстило, что я был единственным, кто доводил ее до оргазмов и кто мог наблюдать, как она искренне наслаждается процессом. В благодарность мама научила меня всему, что я умею, – говорит он и, видя мое лицо, поспешно добавляет, – да, я понимаю. Здесь и сейчас это звучит как бред сумасшедшего извращенца. Но тогда, при тех обстоятельствах и тех условиях жизни, это казалось таким нормальным и обыденным, что у меня даже не возникало мысли, насколько странным это могло бы выглядеть со стороны.
Я думала, что изумиться еще больше просто невозможно. Но мои глаза снова распахиваются, а челюсть чуть не отваливается, падая на колени с громким стуком. «Етить-колотить! Это что, тебе все снится, да? Вся эта история фарс и чистой воды пиздеж!» – вопит мой внутренний циник.
Но лицо молодого человека выглядит таким серьезным и сосредоточенным, что я просто не могу не верить ему. Трудно поверить, что он сохранил при этом хоть какие-то остатки ума. И теперь понимаю, почему он стал таким.