У Нуран вопросы не кончались:
— Ты говорил, что Маджиде больна, однако мне показалось, что ничего особенного нет…
— Она была больна, но Ихсан ее вылечил.
— Каким образом?
— С помощью ребенка… Ихсан верит в жизнь, понимаешь? Он говорит, что жизнь полна чудес. С его точки зрения, тайна жизни заключается в ней самой. Когда Маджиде была больна, все вокруг обсуждали нацистский метод химической кастрации, словно это было нечто очень важное. Все спорили об этом. Ихсан из-за этого сердился. Он совершенно не верил в то, что ребенок, родившийся от больной матери, будет умственно нездоров, наоборот, он считал, что материнство и мысли об ответственности пойдут на пользу Маджиде. А потом, ему казалось преступлением по отношению к ней и к природе, что такая молодая женщина будет лишена права стать матерью. Некоторые его знакомые врачи в тот момент воспринимали Маджиде как обломок человеческой личности и говорили, что им с женой теперь нужно спать раздельно.
Наконец, Ихсан принял решение. Конечно же, это было очень опасно. Как бы сказать, если бы результат был противоположным, то разразилась бы ужасная катастрофа. Ихсан мог бы невольно погубить любимую женщину. Роды могли потрясти Маджиде. Но Ихсан доверился жизни. И Сабиха родилась почти без усилий. К тому же какая замечательная вышла девочка! У Маджиде стало проходить ее прежнее меланхолическое состояние, от душевной болезни остались небольшие следы. Иногда она о чем-то задумывалась, но больше не рассказывала сказки как раньше, держа на коленях призрачного ребенка.
— А ты бы мог так поступить?
— Я тебе разве не сказал, что у нас вся семья со странностями? Если бы со мной такое случилось, я бы так и сделал. Но когда Ихсан спросил меня, что я думаю обо всем этом, я долго спорил с ним.
Нуран размышляла, и в голову ей приходили совершенно другие сравнения:
— Как в каждом приключении… Тот, кто нападает, ожидает сопротивления. А потом аплодисментов. Но если он проиграет…
— Нет, совершенно нет! Если бы Ихсан проиграл, я бы его не осудил. Я очень много думал об этом вопросе, когда спорил с ним.
Поступок Ихсана был настоящим героизмом. Это было хорошим началом. Ихсан работал с проблемой и с ее коренной причиной. Если бы он проиграл, то все бы пострадали. Может быть, он и сам бы умер, или бы опустился. Но я бы его не осудил. Потому что в этой ситуации Ихсан не играл чужими жизнями. Он рисковал собственным счастьем. Я знаю, что он жить не может без Маджиде.
— Он так ее любит?
— Очень… Вся его жизнь проходит на виду у нее. Если ее нет, он не может работать. Он даже красивее говорит, когда она дома.
— Ребенок нормальный?
Нуран все время размышляла о своей жизни.
— Нормальный. Ей еще четыре года, судить еще рано, но заметила ли ты нежное выражение на лице ее матери? Вот это она и испытывает сейчас. Потом, у нее очень богатая фантазия. Может быть, Маджиде от чего-то сильно страдает. Но в любом случае, она жива, и жизнь прекрасна.
Жизнь была прекрасна, жизнь была очаровательна. Самые прекрасные молитвы не могли бы подарить такое. Нуран поняла это только после того, как узнала этого неопытного юношу, столь уверенного в себе только в разговорах об идеях. Жизнь была прекрасна; утра сменяли вечера. Были часы, которые они заполняли тысячами прекрасных вещей. Был сон, и было пробуждение; были сновидения, были мечты. Потеря себя в руках этого милого глупца и обретение заново, снова там же, ради него.
И даже то, что они видели сегодня, было прекрасно: одноногий человек, ковылявший впереди них; парень, у которого ожог или болезнь, полностью стерев лицо, оставила только единственный, полный страданий глаз. После того как они узрели такие мучительные и прекрасные вещи и сидели сейчас бок-о-бок на этом пароходе, в обстановке этого прекрасного вечера, даже грусть, оживавшая в ней при мысли о том, как ей покажутся его домашние, была прекрасна. Все запускало в них тот механизм, что зовется сознанием, и они с помощью него овладевали жизнью и предметами. Итак, их пароход отчалил от Ченгелькёя.
Они входили в глубокую ночь и в основную часть Босфора. Через некоторое время им предстояло оказаться в Ваникёе. Она вспомнила день, когда они сидели здесь на кнехте пристани и болтали. Жизнь была прекрасна, но лето подходило к концу. Это лето — жемчужина их жизни, первый ее сезон. Как бы хорошо было, если бы она, как Мюмтаз, как Ихсан, могла доверять жизни. Но жизни она больше не доверяла. Она была слаба перед жизнью. И из-за этой слабости она могла однажды потерять Мюмтаза, Мюмтаза, который был ей так нужен и который так в ней нуждался. Потому что она хорошо себя знала. Она не могла полностью посвятить себя какой-либо идее, какому-либо чувству. Чуть хмурое лицо ее матери, насупленный вид Фатьмы заставляли ее забыть обо всем, как только она входила в дом. Ее жизнь состояла из множества разных частей.