Было очевидно, что он воспринимает красоту Нуран как отблеск, как память ушедших эпох. «Я многое повидал. Но никогда не видел такой красивой женщины, как госпожа невеста», — говорил он. Это восхищение, бравшее начало из его собственных эпох, радовало Мюмтаза, как ребенка. Старик считал, что в этот момент времени нынешний мир соединяется с его миром, в котором было принято, восхищаясь возлюбленной, оставаться в отдалении и страдать.
Главное же чудо заключалось в самой Нуран. Мюмтаз наслаждался ее молчаливым серьезным ожиданием с удочкой в руках, которое у большинства детей бывает наигранным.
Мюмтаза всегда поражало то, с каким вниманием она замечает все происходящее во время немого угрюмого ожидания, в котором связь с миром ощущалась только посредством удочки. Ее осторожные движения, освещенное фонарем лодки лицо, приближающееся и отдаляющееся от него словно из глубин трепещущих вод, из каких-то неизведанных миров, очаровывали его, позволяли забыть обо всем и разрешить многие сложности без единого усилия разума. Именно тогда молодой человек забывал о гнетущей атмосфере, созданной маленькой капризной девчонкой, и оставался лицом к лицу с проблемами своего собственного мира.
Когда поплавок начинал шевелиться, лицо Нуран становилось серьезным от напряженного внимания, а когда появлялась рыба, на нем отражалась растерянность от попытки решить, нравится ли ей рыба или нет… Ко всему, что Нуран любила, у нее была какая-то по-детски непосредственная тяга. Именно эта тяга, радость и нетерпение больше всего нравились Мюмтазу.
Мюмтаз, конечно, сознавал, что все эти богатства чувств связаны с его вниманием к ней. Но даже если и так, в Нуран все равно было нечто, бесконечно волновавшее его.
Иногда это восхищение доходило до такой степени, что Мюмтаз начинал считать свое счастье чрезмерным для такого простака, как он, и принимался безумно бояться возможных перемен. В такие мгновения фантазия Мюмтаза рисовала ему убедительные сцены, в которых некий морской божок, появившись из моря на повозке, запряженной большими морскими драконами, брызгая вокруг пеной, берет Нуран за руку и увозит ее в один из подводных дворцов, о которых мы читали в последний раз еще в детстве, в сказках Андерсена, а в этом дворце собраны тени, мягкие, как водоросли, и разноцветные, словно бархат из театров всего мира, сияющие чешуйками, как спина рыбы, мерцающие среди подводного сияния и тающие, будто леденцы на огне.
Без сомнения, то были игры воображения. Но какое-то странное состояние молодой женщины в те темные вечера привлекало его внимание и придавало отчетливость его фантазиям. Иногда Нуран, сидя перед ним, выглядела так, будто она уже ушла из его жизни. Это состояние пробуждало в молодом человеке ощущение, что он смотрит на нее из-за завесы смерти или из дали полного забвения, сквозь призму собственных душевных переживаний.
В своих подозрениях и страхах Мюмтаз был отчасти прав. Ведь он и в самом деле жил в сказке.
Молодая женщина обрела с его дружбой некое особенное состояние, в котором раскрывались все ее способности. Поэтому каждое ее увлечение, каждый ее поступок, каждая ее мысль, каждая маленькая обида, кокетство, капризы и даже небольшие неловкости становились прекрасной, как искусство, игрой, которая дарила всему окружающему тайну и красоту, а также меняла устройство жизни с помощью счастливых открытий. Так что в восхищенных глазах Мюмтаза Нуран, можно сказать, ежесекундно создавала себя и все, что ее окружало, заново. Это был ответ любящему от того, кто чувствует всем своим существом, что любим. Все, кто находился вне магического круга, совершенно не могли слышать этот скрытый разговор. Разве только Нуран могла ощутить в какое-нибудь другое время опыт этих мгновений, которые оба переживали отдельно друг от друга, и, вспоминая их, снова пережить их незаметно для себя.
Таким образом, молодая женщина своей живой красотой и творческим разумом ткала ткань их дней, намного отличавшуюся от той, что была у окружающих.