— Почему мы так привязаны к прошлому?
— Хотим мы того или нет, но мы — его часть. Мы любим нашу старинную музыку, в общем, более или менее, разбираемся в ней. У нас в руках ключ, который, так или иначе, всегда открывает нам прошлое… Музыка дарит нам свою эпоху, одну за другой, заставляет примерить все имена, внутри нас скрыта сокровищница, так как мы смотрим на мир через призму музыкального лада: то через «Ферахфеза», то через «Султанийегях».
Мюмтаз считал, что стамбульский пейзаж, вся наша цивилизация, вся наша грязь, весь наш тлен, все наши прекрасные стороны — все было сокрыто в музыке. То, что Запад нас не понимает, то, что Запад остается чужим для нас, также связано с тем, что он не понимает и не слышит нашу музыку. Это понимание и чувство было у Мюмтаза настолько острым, что многие виды Стамбула возникали перед его глазами непременно сопровождаемые какой-либо мелодией. Как-то раз, стоя у старинной чешмы в Ускюдаре, Нуран сказала:
— Получается, что произведение искусства, ценное само по себе, совершенно меняется, стоит подчеркнуть те или иные его стороны музыкой. Странно, правда? В конце концов, человеческая жизнь не имеет ничего, кроме голоса; а мы живем, легкомысленно относясь абсолютно ко всему, лишь едва коснувшись абсолютно всего. Однако в поэзии, в музыке…
Иногда молодую женщину посещало сомнение, а хочется ли наследникам всего этого старинного очарования насильно загонять себя в тупик? В мире ведь много разных удовольствий, много разных мыслей. Нуран любила Ускюдар, но его жители были бедны, а сам он был неухожен. Мюмтаз с легкостью жил среди этого запустения только благодаря своей приверженности ладам музыки. Но где же тогда была жизнь, где таился зов жизни? Хотелось что-то сделать, вылечить всех этих больных, найти работу всем этим безработным, заставить улыбнуться их грустные лица, заставить их перестать быть обломками прошлого…
«Может, то, что он рассказывает о своем детстве, повлияло на него сильнее, чем он думает… Неужели я живу в стране, которую покорила смерть?» — говорила себе Нуран.
Мюмтаз взял ее под руку и отвел от чешмы:
— Знаю, — сказал он. — Нам нужна новая жизнь. Может быть, я об этом говорил тебе раньше. Но чтобы суметь совершить рывок, чтобы изменить горизонт, нужно получить что-то гениальное. Нужна своя идентичность. Такую идентичность каждая нация получает только из прошлого.
Но и Мюмтаз задумывался, не было ли в нем самом чего-то подобного. И не потому, что он любил прошлое, а потому, что не смог избавиться от навязчивой мысли о смерти…
Их взаимное любовное безумие отчасти было вызвано именно этими страхами. Печальным было то, что молодой человек знал об этом больше всех, а может быть, только он и знал. Сколько раз Мюмтаз страдал от назойливой мысли о смерти, считая, что она отделяет его от людей. Разве не была эта устойчивая мысль той самой пружиной, которая заводила его фантазии с самого его детства? И разве не считал он в своей любви с Нуран красоту молодой женщины, ее жизненную силу некоторой победой жизни над смертью? Разве не говорил он, когда держал ее в своих объятиях, своему демону-ифриту, ожидавшему у изголовья, и самой смерти: «Вот-вот одержу победу над тобой! Я тебя победил! Вот мое оружие и доспех!»?
Мюмтаз боялся, что Нуран почувствует его мысли.
— Нам нет нужды разделять между собой две вещи, — говорил он. — С одной стороны, есть потребность общественного развития. Это происходит путем размышления о реалиях общества, путем их постепенного изменения. Конечно, Турция не всегда будет страной, где выращивают латук. Стамбул и каждый уголок Турции жаждет производственной программы. Но в эти реалии вмешиваются и наши отношения с прошлым. Потому что оно определяет форму нашей жизни, как сейчас, так и в будущем. Второе — это наш мир удовольствий. Короче говоря, наш мир. Я не поклонник упадка. Может быть, я ищу то, что живо в этом упадке. Может быть, даже придаю ему ценность…
Нуран с улыбкой кивнула:
— Я понимаю все это, Мюмтаз… Между тем иногда мы остаемся далеко за обочиной жизни, словно бы держит нас единственная идея. Тогда мне в голову приходят совершенно другие мысли…
— Например…
— Ты не обидишься?
— С какой стати, с чего мне обижаться?
— Я представляю себе мертвеца из прошлого, который лежит в могиле в окружении всего, что он любил, со всеми своими драгоценностями, со всем золотом, с портретами всех, кого он любил… Когда ворота кладбища закрываются, он просыпается, и продолжается старая жизнь… Сияют звезды, играют сазы, говорят цвета, меняются времена года… Но все это по ту сторону смерти, всегда только мечта, только чья-то бесплотная фантазия…