Словно бы застеснявшись этой своей чувствительности, она рассказала ему о своем детстве. Дом в Сулеймание, внутренний дворик с бассейном в Халебе, плеск воды, мороженое, которое она ела на рынке в Халебе; площадной театр одного придворного комика по имени Шумный Бехчет в балагане рядом с одним отелем; ее бабушка, которая была слишком благочестива и уходила, не досмотрев пьесу до конца; а потом еще торопливый побег куда-то; забитые до отказа поезда, страх, множество раненых, которых выносят из поезда на середине пути; страдания от того, что приходится бросать все и ехать; муки от того, что все вспоминается с болью, словно ампутированная во время операции рука или нога; затем дом в Бурсе, дорога на Чекирге… Красота равнины Бурсы, особняк в Либаде. Начальная школа в тот год, который они провели в Султантепе… Все это, беспорядочно перемешавшись, ожило у Мюмтаза перед глазами, словно было неотъемлемой частью их жизней. Как много воспоминаний и различных источников событий объединилось в их любви.
Мюмтаз слушал ее и в то же время размышлял о Шейхе Галипе. Ему не нравился ни план книги, ни уже написанные части. Все нужно было переписать. Ему хотелось работать не рывками, а ровно, спокойно размышляя. Он рассказал об этом Нуран, когда они стояли на берегу бухты Канлыджи, а месяц изливался в море, словно по золотому желобу.
— Слишком небрежно выходит, — говорил он. — А мне этого не хочется. Сейчас, слушая тебя, я почувствовал необходимость попробовать какую-то новую форму помимо обычной компиляции. Разве рассказ, начавшись в одном месте, должен в другом месте во что бы то ни стало закончиться; разве герои непременно должны двигаться уверенно, как локомотив по уложенным рельсам? Может, достаточно взять жизнь героя за основу и собрать вокруг его фигуры несколько персонажей? Если Шейх Галип окажется этой основой в окружении этих людей, нескольких состояний его души, нескольких страниц его жизни достаточно… — Затем, глядя на противоположный берег, он добавил: — Только при одном условии…
— При каком условии, Мюмтаз?
— Пусть он объяснит нам нас самих, нас и то, что нас окружает…
Бухта Канлыджи переживала наслаждение беззаботной радостью по причине полнолуния. Кроме них с Нуран, вокруг почти никого не было. Стояла уже глубокая ночь. Смолкли даже последние звуки радио, доносившиеся из окон домов. Был только месяц и его мир золотых грез, музыка безмолвия, и они вдвоем. Эта музыка становилась все сильнее, кружа, словно надоедливая мысль.
Нуран то и дело опускала руку в море, оттягивала и разрывала голубую шелковую ткань, которую месяц натянул на воду, и, может быть, только в тот момент сознавала, что это только отражение, только фантазия.
— Только тогда будет возможным не застревать на странице. Основная твоя мысль, словно мякоть фрукта вокруг зернышка…
Нуран сказала:
— Я поняла… Весь Босфор, все Мраморное море, Стамбул, все то, что мы видим и чего не видим, мы все как мякоть фрукта вокруг зернышка месяца… Мы все привязаны к нему. Посмотри на вон те холмы…
Почти все вокруг принимало в себя лунный свет, постепенно, друг за другом. Казалось, все вокруг даже говорило женским голосом: «Приди ко мне, измени меня, создай меня, сделай другой, заставь заблестеть мои листья, преврати мою тень в твердый, темный металл…» И все окружавшее их втягивало в себя месяц всей кожей, кожурой, листьями, поверхностью, пытаясь соединить со своей сущностью. Лицо Нуран было полно этого света, как хрустальная чаша. Весла лодки, проплывшей мимо них, ныряли в воду и поднимались из нее, блестя, будто были сделаны из алмазов. Да, Вселенная казалась разрезанным надвое фруктом, а месяц напоминал ее зернышко, собравшее все существующее вокруг себя.
— Ты говоришь о главной мысли, что это?
Мюмтаз ничего не ответил; в самом деле, что такое была эта главная мысль?
— Любовь — сказал он. — Лицо жизни, улыбающееся в нас.
Ночь становилась все прохладнее. То и дело поднимался слабый ветерок, весна с помощью простого нектара создавала призрачный сад из запахов цветов, которые она носила над водой. В тех местах, где было течение, волны ударялись о разрушенные пристани прибрежных вилл-ялы. Нуран тихо сказала:
— Месяц стирает свое белье.
Они стояли посреди темно-синего мира. Покрытая туманом прозрачная голубизна, а затем разлив золота, расходившегося пятнами, лоскутами, по широким желобам. Мелодии неев, в которые дули сотни невидимых ртов, и вместе с тем возрастающее, все время меняющееся, захватывающее все вокруг вместе с этой музыкой безмолвие.