— Лично я сейчас исполнял роль циника и тайного карьериста, — нашелся Олег, которому разговор уже перестал нравиться. — Как, ничего?
— Очень хорошо, как в жизни! — серьезно похвалил Локтюков.
…А Шумилин тем временем направился было в спортотдел, но задержался возле пропаганды. Стол Мухина мемориально пустовал. Хомич говорил с выступающим на слете печатником из типографии «Маяк». Шумилин мысленно пробежал глазами список ораторов и вспомнил, что зовут парня Сергей, а фамилия не то Полухин, не то Полунин.
— Как ты начнешь? — допытывался тем временем инструктор.
Парень разводил руками.
— Начнешь ты, как все: «Товарищи!» — объяснял Валера и разборчиво записывал на листе бумаги. — Вы откликались на призыв хлопчатобумажного?
— А как же!
— Пишем: «…подхватив пламенный призыв комсомолии хлопчатобумажного комбината, я и мои товарищи взяли обязательства…» Какие обязательства вы взяли?
— Выработку, значит, с одиннадцати до одиннадцати с половиной тысячи листов-оттисков в час довести, а экономия бумаги — одна тонна в квартал… А вот про то, что директор, когда мы ансамбль хотели…
— Подожди! Про недостатки в конце скажешь. Пишем: «…тонна в квартал. Сегодня мы можем рапортовать слету, что…» Что мы можем рапортовать слету?
— Значит, выработка у нас теперь двенадцать тысяч листов-оттисков, а экономия две тонны… А про ансамбль?
— Подожди-подожди! Пишем: «Две тонны в квартал (аплодисменты)».
Увидев первого секретаря, оба встали: инструктор по-аппаратному, нехотя, а печатник по-солдатски, резко, — наверное, недавно из армии пришел.
— Над выступлением работаем, Николай Петрович, — доложил Хомич.
— Вижу, Валера. Да ты садись. И ты, Сергей, садись! — разрешил краснопролетарский руководитель в традициях комсомола тридцатых годов, когда все — от секретаря ЦК до рядового члена ВЛКСМ — были на «ты».
— Так что у тебя все-таки с директором вышло — не поддержал?
— А то поддержал! — возмутился парень. — Как комсомольцы повышенные обязательства берут — так порядок, а как мы с просьбой какой-нибудь — так его нет! Вы бы, Николай Петрович, ему позвонили!
— Вот так, да? Позвоню. А ты, Сергей, об этом на слете скажи обязательно, скажи, как есть на самом деле! А красивых слов и без тебя достаточно наговорят.
…Возле сектора учета, как всегда, была очередь. Здесь вставали на учет, снимались с учета, выбывали из комсомола по возрасту. Девочки из сектора быстро находили в многотысячной картотеке рыжеватую картонку, ставили дату, штамп — и районная организация уменьшалась на одного человека, но тут же свои документы протягивал другой комсомолец — и среднее арифметическое торжествовало. Шумилин давно задумал разработать ритуал под названием «Прощание с комсомольским билетом». А то принимаем по возможности торжественно, прощаемся же с двадцативосьмилетними деловито, буднично, словно не с комсомольской молодостью они расстаются, не билет в райком сдают, а книжку в библиотеку. «Разберусь с хулиганами, — пообещал себе Шумилин, — сядем с Ляшко и поднапряжем мозги».
В отделе оборонно-спортивной работы первый секретарь увидел вчерашнего инспектора, беседовавшего с двумя квадратными парнями из оперативного отряда.
— А я как раз вас жду, — раскованно поздоровался освоившийся капитан.
— Тогда пойдемте ко мне, — пригласил Шумилин и по пути, пропустив Мансурова вперед, попросил Аллочку соединять только в экстренных случаях.
В кабинете он устроился за своим столом, на который в случае необходимости мог приземлиться небольшой самолет, и, предложив сесть гостю, поинтересовался, что новенького.
Оказалось, новенького пока ничего нет, но, по убеждению инспектора, скоро будет. Например, должен всплыть кубок спартакиады.
— А как вы думаете, Николай Петрович, — словно невзначай поинтересовался инспектор, — могли преступники залезть к вам в отместку за какую-нибудь несправедливость?
— В отместку? А за что мстить райкому?
— Ну, мало ли что! Наказали строго или еще что-то.
— Н-не думаю… Да и строго наказывать, если честно говорить, мы разучились. Умеем понять людей.
— И все-таки, если возможно, я хотел бы познакомиться с персональными делами за последние год-два.
— Как угодно. — Шумилин нажал кнопку и вызвал по селектору Ляшко.
Через минуту в кабинет зашла Оля, маленькая, серьезная, задерганная путаницей в картотеке.
— Ты что такая печальная? — спросил участливый руководитель.