— Да ну, Николай Петрович, нужно годовую сверку раздавать, а бланки еще не отпечатаны.
— А как с не снявшимися с учета?
— Как всегда, одни выпускники чего стоят! Вы скажите школьному отделу, чтобы занимались этим. У Комиссаровой одно приветствие в голове, а за цифры потом мне отвечать!
— Вот так, да? Скажу. И подбери, пожалуйста, для товарища Мансурова персональные дела за два года. Прямо сейчас подбери.
— Спасибо, — встал капитан, помедлил и, дождавшись, когда Ляшко выйдет из кабинета, снова уселся. — А знаете, Николай Петрович, я чем дальше вашим делом занимаюсь, тем все больше убеждаюсь: никакая это не попытка совершения кражи! И если бы они в чужой сад залезли, а не в райком, ситуацию можно было бы квалифицировать как озорство. Есть такая статья.
— Знаю. Но я озорство себе по-другому представляю…
— А я и говорю, что у вас случай особый.
— Для чего же тогда персональные дела?
— Обе версии нужно проверить, хотя, скорее всего, хулиганы просто выпили, увидели открытое окно и от нечего делать залезли…
— Погром тоже от нечего делать устроили?
— От безделья, Николай Петрович, и не такое натворить можно! Объясняю. Цепочка элементарная: безделье — выпивка — происшествие. Мальчишка вернулся с завода; рабочий день укороченный, в вечернюю школу его пока не запихнули, жены-детей нет, по дому помогать не приучен. Куда себя девать? Принял с таким же сопляком пол-литра и начал выкаблучиваться, потому что ни пить не умеет, ни по-человечески отдыхать!
— Да, с досугом непросто; вы в нашей дискотеке были?
— Конечно. А вы-то сами часто туда заглядываете?
— Заглядываю, — уклончиво ответил Шумилин. — У нас программа интересная разработана, билеты мы через комитеты комсомола распространяем, постоянный пост дружинников там…
Первый секретарь с раздражением почувствовал, что оправдывается перед капитаном.
— Очень хорошо, — согласился Мансуров, — а вы знаете, что эти ваши дискотеки становятся начальной школой для спекулянтов?
— Спекулянтов? Наша дискотека? У меня таких данных нет, — сухо ответил Шумилин.
— Объясняю: я не имел в виду конкретно вашу дискотеку, но в другом районе был случай, когда вокруг молодежного кафе кормилась целая группа подростков, занимавшихся перепродажей билетов. У них даже чуть ли не военизированная организация сложилась, с разделением обязанностей, со строгой дисциплиной, с единоначалием. А у главного кличка любопытная оказалась — Оберст… Вы понимаете?
— Понимаю… И про ту группу знаю. Когда рассказали, я не поверил. Этими вещами нужно серьезно заниматься!
— Мы-то со своей стороны занимаемся, а вот разными «оберстами» и праздношатающейся молодежью, товарищ первый секретарь, вам заниматься надо!
— А вы, товарищ капитан, не желаете в комсомоле поработать? Нам как раз второй секретарь нужен.
— По званию не подойду, — съязвил инспектор и встал. — Если будет что-то новое, я позвоню. Мои координаты у вас есть.
— Да, я переписал, — проверил Шумилин, перевернув листок календаря.
Мансуров ушел. Шумилин потер ладонями уставшее лицо и поймал себя на том, что снова вспоминает Кононенко, его интонацию, его разговоры. Но только теперь они воспринимаются иначе — острее, болезненнее, что ли?
— Ты никогда не замечал, — как-то поинтересовался второй секретарь, — что молодые ребята, говоря «комсомол», чаще всего имеют в виду не самих себя, а только нас — аппаратчиков, функционеров? Мне иногда кажется: если наш аппарат вообще от района отключить, то мы будем так же функционировать, рапортовать, получать грамоты…
— Может, попробуем? — предложил Шумилин, улыбаясь.
— Иногда мне кажется, уже попробовали, — совершенно серьезно проговорил второй секретарь.
«Так говорил Кононенко!» — вздохнул краснопролетарский руководитель, подвинул к себе стопку истомившихся без визы документов и начал подписывать, механически пробегая текст глазами. Человек, чей росчерк обладает руководящей силой, относится к автографу серьезно и исполняет его с чувством ответственности, не допуская, чтобы по законам сомнительной науки графологии он менялся в зависимости от настроения. Вот и сейчас: любой сказал бы, что шумилинская подпись такая же, как всегда, — и лишь сам первый секретарь различал в своем росчерке некий новый оттенок. Растерянность, что ли?
10
— Аллочка, — сказал Шумилин вошедшей секретарше, — можешь меня со всеми соединять и перепечатай, пожалуйста, помеченные страницы. Правку мою разберешь?