Ага, Серегина звонит. Попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети!.. Спеши, лети. Рада? Ого, еще бы! Слова вроде сочувственные, а интонация торжествующая, так и слышно: «Ага! Ага! А что я говорила! Поделом тебе, не умничай! Сто раз сказано, что плевать против ветра негигиенично! И скатертью дорожка, без тебя справлялась и сейчас справлюсь!»
Он передал ей и дела, и всю накопленную литературу. Пришел сюда — в шкафу стояли шесть экземпляров расценок на оборудование элеватора, остальное все растащено было, а сейчас вполне приличный подбор литературы, и нормативной, и учебной, и какой угодно: часть выписал для треста, часть в НИСе выпросил, а большую часть купил — в Москве в Доме строительной книги на Ленинском проспекте, в Новосибирске, в Свердловске, везде, где бывал. Все передал — им работать, им нужнее; только, как ни просили Серегина и Куломзина, одну книгу себе оставил: дорого она ему далась, да и в нынешнем неопределенном положении пригодится.
Когда учился в Институте повышения квалификации в московских Черемушках, услышал, что где-то в каком-то Филевском парке продают эту книгу. Услышал — и ринулся к метро. И поехал: от Профсоюзной до Октябрьской, там пересел на кольцо до Смоленской, от Смоленской длиннючими — пешком под Москвой-рекой! — подземными переходами до Киевской и оттуда еще полдюжины остановок по наземной линии. Парк оказался скучновато застроенным жилмассивом, но не это важно, важно, что книги уже не было, расхватали. И завмагу плакался: «Я с Севера, там трудно с литературой, там книга эта нужна!» — бесполезно, распродали.
А возле прилавка стоял такой упитанный дядя в кожаном пальто, отозвал он Кошкина в уголок, спросил, что ему нужно, вывел из магазина и достал из своей сумки. За пять рублей вместо двух тридцати. Кошкин, конечно, уплатил не торгуясь и, довольный, пошел к метро, делать в этом парке ему больше нечего было, — а дядя опять в магазин шагнул. Оптовик. Да пусть нажимается, главное — книжка есть. Вот она: больше тысячи страниц, издание второе, исправленное и дополненное, у трестовского юрисконсульта Валентинова — и то только первое. И Кошкин остановился посреди тротуара и нежно погладил широкий холщовый корешок «Комментарий к Кодексу законов о труде РСФСР».
Побродить бы сейчас по хорошему старому парку, по уютным набережным! Но набережных еще нет, а парк сплошь минирован боем стеклопосуды — с тех еще лет, когда принимали эту посуду две недели в год на одну баржу в самом начале навигации. И вообще минус тридцать в тени, домой надо бежать. А дома Лелька начнет тормошить: «Ты что такой нерадостный, ты что такой задумчивый?»
С Лелькой объясняться не пришлось: на столе лежала записка, что она кого-то подменяет, «обед сам знаешь где, забери Маруську из садика и, если успеешь, уплати за квартиру». Что он и выполнил. Жена пришла из поликлиники чуть живая и сразу бухнулась спать, даже кремом не мазалась. Значит, объясняться завтра.
Назавтра Смирнов принес отпечатанный и подписанный Стуковым приказ:
— На, пиши: «Ознакомлен» и дату. Вот здесь. И зайдешь к нам за бегунком.
Кошкин медленно, выводя буковки, писал: «С приказом ознакомлен 25.12.79 (Нате вам! Все как положено, месяц не римскими, а арабскими цифрами, отделяя точкой, по новой инструкции), но с формулировкой, как с незаконной, не согласен. Кошкин».
Смирнов открыл рот, закрыл и сказал:
— Ты чего? Чего самоуправствуешь? Законник нашелся! Это тебе приказ, а не так просто. Расписался! Сыну в дневнике пиши, что двойка незаконная!
— Пишу то, что надо. А «бегунок» ваш брать не буду и бегать с ним — тем более.
— Как не будешь? Я ж тебе без обходного трудовую не выдам и бухгалтерия расчет не начислит. Жрать захочешь — побежишь.
— Идите вы к главбуху, раз так, и сразу договаривайтесь, кто мне за вынужденный прогул платить будет. Знаете, какой у меня средний заработок? Вот и посчитайте. Где написано, чтоб из-за обходного расчет задерживать или трудовую книжку? Ну? Где, покажите!
— Инструкция есть.
— Лжете, уважаемый Иван Осипович. Лжете! Нет такой инструкции и не было. И не будет.
Иван Осипович поперхнулся, у него даже голос пропал от обиды. Во-первых, кто он такой, этот Кошкин, чтобы права качать? Да и какие у него могут быть права, у сачка? А во-вторых, майору Смирнову всякое говорили, но «лжете» — никогда. Ну сказал бы по-русски «врешь» или там «брешешь», можно б было простить, все-таки человек не в себе, волчий билет получает, вот и выражается. А «лжете» — это ж совсем другой переплет, это что-то такое… такое… как в этом, в «Евгении Онегине», дуэль прямо. Он молча постоял над Кошкиным, наморщив лоб и шевеля губами, но ничего столь же оскорбительного и корректного не вспомнилось, он взял приказ и молча вышел.