— Это наши места! — обиженно сказала девушка.
— Все три? — уточнила Таня.
— Все три, — надменно подтвердил парень. — Мы ждем человека.
— Слушайте, ребята, — миролюбиво предложил Шумилин. — Мы скоро уйдем, а стул себе я сейчас принесу. Договорились?
— Ладно, — легко согласилась девушка.
Ее друг непримиримо промолчал. Но тут снова обрушилась музыка — и они умчались танцевать.
Краснопролетарский руководитель между тем притащил стул и отправился к стойке. Незнакомый бармен (прежнего после проверки трудоустроили), мордастый мужчина лет тридцати в массивных очках-«хамелеонах», статью напоминал выпускника института международных отношений, получившего несколько странное распределение. Он дал посетителю внимательно изучить по прейскуранту ассортимент и принялся брезгливо что-то перемешивать в стаканах, потом с отвращением воткнул в напитки полиэтиленовые соломинки и метнул сдачу.
Исхитрившись, неопознанный первый секретарь за один раз перенес все четыре стакана на стол и два из них подвинул ребятам, вернувшимся с танца.
— Спасибо! — обрадовалась девушка, которую Таня уже называла по имени — Аня.
Юноша именовался Андреем.
Попробовали коктейль: любимыми ингредиентами бармена оказались вода и лимонная кислота.
— Мы вас тут раньше не видели. Вы — кто? Мы из педагогического, с инфака, — легкомысленно начала знакомиться Аня.
— Я — врач, а Николай…
— Учитель… Я учитель… — быстро перебил Таню глубокозаконспирированный краснопролетарский руководитель.
— Наш институт заканчивали? Какой факультет? Когда?
— Наш. Истфак. Закончил, когда вы еще в школе учились.
— А кто у вас педагогику читал?
— Шуринов.
— И у нас Шуринов. Здорово! А в школе почему работаете? Распределили?
— Распределили.
— Я сразу догадалась, что вы учитель. По костюму и галстуку!
— Вот так, да? А как у нас в институте с билетами сюда? — осторожно приступил к следствию Шумилин. — В очереди стоять не приходится?
— Бывает! — ответила девушка, щебетавшая и за себя, и за своего приятеля.
— Мы здесь в первый раз, — продолжила светскую беседу Таня, — а вам тут нравится?
— Нравится! — сообщила Аня. — Если б еще не эти из райкома — совсем бы здорово было…
— А что им нужно? — равнодушным голосом спросил подобравшийся первый секретарь.
— Да-а… лезут не в свое дело, программу недавно сняли. Им, понимаете, процент советской музыки подавай!
— Ну и что в этом плохого?
— А вы пробовали под «Трех танкистов» танцевать? — прорвало наконец и Андрея.
— Во-первых, танцуют не под все песни, под некоторые и в бой идут, — патетически начал Шумилин, а закончил с обидой: — И дискотеку, между прочим, для вас райком комсомола выбил!
— А зачем ее «выбивать»? — зло удивился парень. — Если есть спрос, нужно строить, пока очередей не будет, как делают на Западе. Это же прибыль! А то, подумаешь, подвиг райком совершил — дискотеку открыл! И вообще комсомол себя изжил…
— Вот так, да? — переспросил первый секретарь. — Это почему же?
— Конечно, изжил! — легкомысленно подхватила Аня. — Представляете, все, кому от четырнадцати до двадцати восьми, — в комсомоле. И мы с Андреем, наверное, и вы с Таней, и восьмиклассники, которые перед входом толкутся…
— А чем тебе это не нравится?
— А тем, что молодежь нужно по интересам объединять, а не сгонять в одну организацию.
— А ты в какой организации хотела бы состоять? — заговорила Таня.
— Я? Ну, например, Союз Музыки и Танца — СМТ! — полусерьезно заявила Аня.
— А потом? — тихо спросила Таня.
— Что потом?
— Потом, когда ты выйдешь замуж, родить ребенка, начнешь работать — и будет не до СМТ. Тогда перейдешь в СМЖ — Союз Матерей и Жен? Да? А если, не дай бог, разведешься или совсем замуж не выйдешь, тогда куда? В какой-нибудь СОЖ — Союз Одиноких женщин…
— Я же к примеру сказала! — обиделась девушка.
— И я к примеру.
— А все-таки, — мрачно вмешался Андрей, — почему комсомол не спрашивает, как мы хотим жить, а вспоминает про нас, когда нужно взносы заплатить, собрание провести или субботник? Почему, например, у комсомола нет своих кинотеатров, где бы только для молодежи фильмы крутили? Почему?
— А почему ты говоришь о комсомоле, как о какой-то посторонней благотворительной организации? — профессионально возразил Шумилин. — Ты сам и есть комсомол, от тебя самого и зависит, как жить. И потом, почему ты все время про развлечения рассуждаешь? Комсомол, между прочим, не только собрания или субботники организует — деньги от субботников, кстати, потом на детские больницы идут, эту дискотеку тоже без субботников не построили бы. Комсомол и на БАМе работает, и на…
— А вы меня БАМом не пугайте! На Западе не хуже дороги строят, и молодежь этим не попрекают!
— Что ты все: Запад, Запад… Запад не потерял двадцать миллионов на войне, на Западе такой разрухи в глаза не видели!
— Давайте-давайте, теперь про безработицу среди молодежи, но тогда и про пособия надо говорить…
— А ты был на Западе-то?
— А вы были?
— Я-то был, — твердо ответил Николай Петрович, ездивший с молодежными делегациями в Испанию и ФРГ. — А вот ты с разных голосов нахватался.
— У меня своя голова.
— С чужими мыслями. И послушай меня, Андрей, внимательно: если человек заботится не только о том, как бы самому получше устроиться, но думает и о других людях — ему всегда живется непросто. То же самое и со страной. Скажи откровенно: по-человечески тебе кто дороже — жиреющее ворье или честный, но небогатый человек?
— Вы же знаете, что я отвечу.
— Знаю. Значит, в целом ты сам себя и опроверг, а частности нужно своими глазами рассматривать и не слушать чужую трепотню. Вот так-то.
Парень насупился и молча старался проткнуть гнущейся пластмассовой соломинкой вишенку на дне стакана.
— Вы не учитель, — задумчиво произнесла Аня, — вы тоже из райкома. А мы из педагогического, с инфака, курс вам тоже сказать?
— Это мы сами выясним, — нахмурился Шумилин. — Татьяна Андреевна, запишите и завтра к институту подошлете решетчатую карету и пять мотоциклистов с пулеметами.
Все засмеялись, даже Андрей, продолжая злиться, захмыкал.
— Ой, Татьяна Андреевна, — по-женски ловко сменила тему Аня. — У вас же гвоздики совсем поумирали! Андрюша, попроси у бармена вазу — букет жалко.
— Мне он не даст…
Первый секретарь сделал многообещающий жест.
— Хрустальную или из чешского стекла можно? — поиздевался бармен.
— Можно бы и повежливее…
— Иди-иди, перестарок! — громко крикнул вдогонку «выпускник» МГИМО.
— Не получилось, — садясь, объяснил Шумилин. — Ладно, нам уже уходить пора, тем более мы обещали недолго посидеть.
— Да что вы! — раскраснелась Аня. — Давайте еще поспорим, а?!
— Хватит уж, — буркнул Андрей.
А тем временем у стойки разворачивались драматические события: угрожающей походкой, словно собираясь ударить в ухо, Локтюков подошел к бармену и что-то сказал, кивнув в сторону краснопролетарского руководителя. Лицо укротителя коктейлей окаменело, под наморщенным лбом началась борьба самолюбия и расчета, но поскольку у схватившихся сторон оказались разные весовые категории, бармен после колебаний полез под стойку, долго там копался, потом его побагровевшее лицо снова появилось на поверхности. Он аккуратно вытер полотенцем блестящий сосуд, приблизился к столику, с уважительным укором глянул на начальство:
— Вазы, честное слово, нет. Может, это подойдет?
И поставил на середину стола сияющий никелированный кубок городской спартакиады, три дня назад похищенный неизвестными хулиганами.
— Откуда это у вас? — ошеломленно спросил Николай Петрович.
Барменское самолюбие сделало последнюю попытку вырваться из стального захвата, но было окончательно прижато к ковру.
— Какой-то парень вместо денег впарил: не поднимать же шум из-за полтинника!
— Локтюков! — закричал Шумилин на весь зал.
Посчитав, что первого секретаря бьют, глава оперотряда, расшвыривая стулья, выскочил из вестибюля и замер, увидев знакомый серебряный сосуд, в который ничего не подозревавшая Аня уже поставила понурившиеся гвоздики.