Он вышел в зал заседаний и подсел к нетерпеливо дожидавшемуся инспектору:
— Сколько же ему могут дать?
— Ну, это уж суд решать будет, — удивленно ответил Мансуров.
— А по вашему опыту?
— Смягчающих обстоятельств нет. Сначала в колонию для несовершеннолетних отправят — может быть, и со взрослыми досиживать придется. Вы же за него ходатайствовать не собираетесь?!
— Нет… Не знаю… Спасибо. Можете забрать его из кабинета.
Шумилин дождался, пока капитан уведет Семенова, вернулся к себе и снова почему-то решил позвонить Тане, но, задумавшись, так и замер, прижимая к уху гудевшую трубку. Нужно было решать.
…Допустим… Допустим, даже если кто-то и узнает в этом взрослом парне того растерянного мальчишку или вспомнит давнюю историю с Семеновым из 385-й (что в присутствии Ковалевского и Околоткова очень некстати) — все равно ничего страшного не произойдет. Кашу заварила Шнуркова, бюро, в сущности, поддержало; в крайнем случае, райкому придется разделить, как говорится, с семьей и школой вину за одного из упущенных подростков. А персонально первого секретаря вслух не сможет упрекнуть никто! Никто, кроме…
В дверь заглянула Аллочка:
— Николай Петрович, члены бюро собираются.
— Пусть рассаживаются. Я иду.
…Так вот… Никто, кроме самого же первого секретаря, который, как известно, не привык расплачиваться за свою карьеру чужими судьбами. Так он, кажется, вчера заявил Тане? Не привык… Но тогда…
В кабинет ворвался энергичный, как паровой молот, Чесноков:
— Командир! Ковалевский и Околотков…
— Где?! — бросив трубку, вскочил Шумилин.
— У подъезда, друг друга вперед пропускают. Если ты сегодня с ними обо мне договоришься, вопросов не будет.
— Очень ты суетишься.
— А у меня нет папы-начальника, чтобы я не знал, куда руки от скромности девать, пока он бы мне по телефону жизнь устраивал!
Торопясь к двери, Шумилин хотел возразить, но тут грянул прямой телефон, и он быстро вернулся.
Звонила Галя. По-семейному, как ни в чем не бывало, только немного заискивающе, она просила привезти от свекрови Лизку «к нам домой» и, если можно, освободить вечер, чтобы поговорить…
Такого поворота событий первый секретарь не ожидал.
— Алло, что ты молчишь? — тревожно спросила жена.
— Подожди, — ответил он и закрыл трубку ладонью: в дверь шумно входили Ковалевский и Околотков.
— Ну, братцы мои, заработались! — улыбнулся Владимир Сергеевич. — Городское начальство встретить некогда.
— Ничего, это болезнь роста! — в тон ему шутил Околотков.
— Командир! — одними губами умолял Чесноков.
— Алло, Коля, что ты молчишь?! — ладонью, зажимающей трубку, слышал Шумилин голос Гали.
Он встал навстречу вошедшим, шагнул из-за стола и увидел вокруг окаменевшую и накренившуюся зыбь моря. Вверху, на фоне безоблачного, цвета густой грозовой тучи неба сияло зеленое с кровавым ободком солнце. И еще человек почувствовал, что больше не умеет плавать…
1982
РАССКАЗЫ
Сергей Бардин
РАБОТА: ДЕНЬ ШЕСТОЙ
Эти синие низкие троллейбусы с желтым полуверхом, похожие на недавно прирученных копытных (вроде овцебыка), бегали по Садовому и по Мытной, мимо магазина «Три поросенка», фабрики «Гознак» и Морозовки — детской больницы.
Они были ледяные изнутри зимой: иней от дыханий не таял всю зиму на окрашенном металле стенок и стеклах. Но зато летом у них бывали подняты окна, и при езде можно было выставить голову и руку и ловить ртом холодную струю воздуха, а руками — мокрые ветки деревьев; и вас обдувал восхитительный московский ветерок пятьдесят восьмого года прямо под надписью «Не высовываться!».
Троллейбусы эти шипели, складывая крылышки дверей, они гудели на ходу и звенели на выбоинах, а водитель сидел за овальными стеклами в темной кабинке, пыхавшей и полыхавшей голубыми молниями от разрядов в реле. Многочисленные эти вспышки сопровождались громким цоканьем контактов и оглушительным бабаханьем молний.
Когда в дожде московского лета бежал он, шумный, торопливый, по пустоте тогдашних улиц, весело разбрызгивая воду из луж, отряхиваясь, как пес, отражаясь во всех стеклах витрин и стреляя разрядами, — он сам был как маленькая летняя гроза.
Теперь они стояли тут под голым, без проводов, небом. В них густо пахло кожей сидений, железом и, едва заметно, горелой резиной.