И Кутыреву было странно — он невольно улыбался — вдыхать эту кожано-железно-резиновую смесь. Струя запаха была так остра и материальна, что, казалось, он не ощущал, а ощупывал ее пальцами, мял в ладонях, разглядывал на свет. То был запах из прошлого.
Тогда, давным-давно они переехали семьей в этот город, в Москву, из своего степного ниоткуда, возвратились из маленького городка, с предгорий, где пыль и сушь съедали запах бледных акаций и тяжело поднималось в небо, кружилось в нем большое лохматое солнце.
Поезд дальний полз не спеша и долго выстаивал на диких полевых разъездах в полуденной дремоте и неоглядной тишине. Вагоны спали. И какой-нибудь военный в галифе и тапочках брал его с собой в тамбур, открывал двери. Они слышали качение редких камушков по насыпи, звук воды в умывальниках, гудение мух; пахло углем из кладовки и дымом, полевыми цветами, сухой травой, кожаным запахом вагонов. Так это и осталось с ним навсегда.
В Москве была иная музыка сигналов и шумов, другие запахи. И было три главных чуда: троллейбусы, эскалаторы, лифт.
И значит, запах жил своей жизнью в железных коробках ровно двенадцать лет. В выбитых окнах гулял ветерок, сыпался снег, затекал дождь. Но стоило солнцу обогреть и просушить старое железо, как запах распрямлял свой прибитый стебель и распускался на горячем металле стенок — тугой и яркий, как цветок.
Женька, конечно, ничего такого не думал, а Кутырев думал. Женька свешивался из заднего окна и свистел про то, что «где-то есть город тихий, как сон, пам-пам», и когда они услыхали: «Зацепил! Вылезай!» — то Женька побежал в кабину тягача, а Кутырев засмеялся и отрицательно покачал головой. Водитель тягача покрутил пальцем у виска, стрельнул в сторону Кутырева окурком и полез в кабину.
Тягач захлебнулся высоким воем, дрогнул и потащил троллейбус с кладбища.
Вокруг, насколько хватал глаз, сияли монстры городского транспорта. Ободранные, лишенные всего мало-мальски ценного (даже стекол и резиновых шнуров прокладки), они занимали порядно и вразброс огромное поле асфальта на краю города.
Кутырев стоял на месте водительского кресла, широко расставив ноги, вцепившись в уцелевший руль. Троллейбус был пуст — без единого сиденья, без электрической части и с квадратной дырой в полу на месте панелей управления. Позади Кутырева, в бывшем проходе, лежал длинный резиновый коврик. Больше внутри ничего не было.
Они торжественно, медленно и чинно выкатывались в город, вдвигались в улицы, и Кутырев успевал разглядывать мелочи, которые обычно пролетают по краю зрения, не осознаются.
Была середина рабочего дня — время грузовиков. С рулонами и бочками, с ящиками, с мешками цемента, они обгоняли их медленную связку, наполняя воздух полудня веселым ревом и сиреневой вонью из моторов. Все торопились, маневрировали, перестраивались, визжали тормозами.
По перекресткам они проплывали неторопливо, как во сне, при остановленном движении по всем направлениям. И это общее подчинение на минуточку и внимание к ним радовало Женьку, потому что он был пэтэушник, лопушок, семнадцать лет.
Женька и Кутырев попали в СМУ одновременно и совершенно случайно. Женька был пацан, рыженький, усатенький, и по приеме на работу он был сразу же кинут на прорыв: на четвертый участок. Но было обещано твердо, что через месяц-два он будет определен по специальности. А пока в хозяйстве товарища Гришевец он чувствовал себя на каникулах, тем более Кутырев возник рядом.
Тот день, когда Кутырев впервые отправился на четвертый участок, был хорошим днем. Ранний, умытый и пустой город встречал солнцем, поливальными машинами, маленькими кривыми радугами над веерами воды, в этой глухой по расположению, по дальности рабочей части города длинные заборы с названиями участков и складов, намалеванными огромными буквами, — заборы синие, голые, дощатые, желтые штукатуренные — образовали одну длинную, кривую и заброшенную улицу в районе Хуторовых тупиков. Все время слышал Кутырев дробный бой колес на стыках и мурлыкающий сигнал электричек. И не мог понять, где же линия? По звуку было где-то близко, прямо рядом, руку протянуть.
Он нашел проходную и вошел: было пусто, заброшенно. Он прошел насквозь и уже из окон будки увидел большой асфальтовый двор, лавочку, старуху татарку. Увидел два троллейбуса, низкие склады, траву в трещинах и траву у фундаментов, ветку дерева в стене; такую он увидел провинцию, такой покой заповедный и радостный, что уже угадал — скучно тут не будет, надо работать, правильно. И уже летели, катились ему под ноги с захлебывающимся гамом две собаки, и татарка кричала: