Женька гоготал, хлопал Хасана по плечам, пятую бочку сбрасывал уже сам. И она тоже встала там так, как положено ей было встать.
И потом, на другой день и на третий, приходя на участок, они любовно оглядывали те бочки, свою работу, и Женька хвалил Хасана.
А Хасан, использовав свое заработанное время, сходил в столовую и приволок собакам большую и вонючую груду костей. Он опять просиживал рядом со своей подругой Мунерой долгие часы, и Галкин кричал ему что-то через двор.
Старики молча оглядывались на него и опять продолжали долгий свой разговор. Кутыреву нравилось смотреть издали на них. Они покачивались в такт словам и медленно размахивали руками.
…Теперь ехали они окраиной, по долгим трамвайным путям, по узким щелям между складами и задними стенами заводов, украшенных ветками колючей проволоки, воротами, подъездными путями. Глухо пробивала трава сквозь рельсы, солнце палило справа; потом в детдомовском парке с пыльными же тополями слышались удары по мячу, вопли — и это уже на перекрестке, в тишине, у светофоров. А приехали, когда их мотануло в кузове, завалило на бок и резко выдохнули тормоза; и Женька высунулся из-под брезента, а вся картинка уже двигалась. Ворота невидимою рукою разводились в стороны, проплывала над ними перекладина ограничителя высоты, к цеху погрузки подавали задом грузовики, и всякая подсобная — вроде них — публика прыгала наземь, под колеса, в кучи бумаги и стружки.
Иногда в свободный час, днем, Женька забегал на задний двор, за столярку, к маленькой двери фасовочной. Там работали женщины. Цех начинался прямо от порога. Горами высились передвижные стеллажи и стеллажи по стенам, и на них лежали кипы разноцветных обоев. Здесь, на разделке обоев, правил Жора Алексанян, замначальника, орун, пятидесяти лет мужчина.
Жора покрикивал на женщин, а они отвечали звонкой порцией ругани, и так всегда в лад, так славно, что Кутырев вылетал на улицу как ошпаренный. Алексанян хохотал, кричал: «Даю тебе премию, Наталья! Давай, баба, работай!» Тут шла работа быстрая, в общем молчаливая, сосредоточенная. Посреди большой комнаты цеха стояла машина, сваренная из дюймовых труб. Ременные передачи крутили валики подач, и большой, фабричной упаковки рулон обоев — руками не обхватишь — разматывался в ленту. Попорченные края его с потеками обрезались боковыми ножами, а потом он шел в намотку на стандартные рулончики, как в магазине. Женька особенно любил просиживать на корточках у самой машины, где две женщины быстрым движением ножниц обрезали конец куска, снова подавали край в намотку, снимали готовые куски.
К маленькой двери подъезжал «уазик», и сам Жора грузил кипы обоев в кузов.
А вокруг шла троллейбусная работа. Котька-маляр с похмелья раскатывал шланги от компрессора для распыления краски. Хасан отмыкал склад, и Женька или Кутырев валили набок бидон с краской и пускали его по двору к месту окрашивания. Передвигали Хасановым способом: легкими ударами по правому или левому краю его поворачивали катящийся бидон куда требовалось. Иногда Женька устраивал цирк: вскакивал, на бидон и бежал задом, а потом летел, всплескивая руками, на асфальт. Кутырев хохотал и говорил: «Обед скоро, не пропусти, ты, девочка на шаре». Но Женька и сам был начеку. Сварщик мыл руки и готовился обогнать его на пути к бильярду, наказать.
А Котька протирал форсунку, наливал растворитель, еще раз проводил нежно ладонью по шпаклеванной и шкуреной поверхности и делал первый пробный выстрел в воздух. Распылитель давал пронзительный шипок, и темно-зеленое облачко ядовито повисало в воздухе.
— Пачкаешь атмосферу! — кричал проходивший Галкин. — А уж обед.
Котька мрачно взмахивал рукой. Это означало, что время не имеет для него значения. В обед он не обедал и не мог спать ночами.
И он проводил распылителем по серому борту, и ровный мазок ложился на борт. Котька любовался работой и делал следующее движение. Так, проводя рукою, он клал первый слой, часто уходил отдыхать, но дело его двигалось быстро. А Галкин как-то сказал Женьке: «Смотри, сопля, на спившегося человека. Нет лучше его мастера. Маляр! А какой он штукатур! Быстрее его не сделает никто».
Нестандартно было постижение жизни. Быстрое оказывалось медленным, а медленное шло быстро. Они уже обвыкались и присматривались к людям, к работе и мастерству. Тянуло делать руками. Однажды утром Кутырев сам обрезал крылья у привезенного троллейбуса, час провозился и сделал, а Женька пропадал в столярке у глухого.