— Оклемался?! Ну, слава богу! — Увидев, что он не один, опустила руки. — Не сидится дома, не можешь без приключений!
Вышел навстречу дедок, седой, как лунь, в бабьем переднике, обсыпанном мукой.
— А мы ждали… как раз пельмени затеяли.
Из-за занавески стрельнула глазами и спряталась в другой комнате девочка-подросток.
Вскоре все сидели за столом, и Васюта рассказывал очередную байку.
— Слушай-ка, Владька, — встрял дедок, — а вправду говорят, что речку перегородят железной сеткой? Перегородят — и никакой кеты, никаких браконьеров. Всю рыбу будут вычерпывать и самолетом в завод отправлять.
— Кишка тонка! Надо десять заводов, чтобы справиться с таким количеством.
Тишкову показалось, что Владим Иваныч не очень заинтересован в том, чтобы разом выбить из-под браконьеров почву. Да ведь и можно его понять. Не станет браконьеров, чем прикажете ему заниматься?
— Где оно, количество-то? — покачал головой дедок. — Раньше бывало, самый никудышный неводок закинешь — сотня, а сейчас… два-три хвоста, ну, когда десяток!
— Человека готовы убить из-за этой проклятой рыбы, — сказала сестра. — Лучше бы ее совсем не было.
Все с сочувствием посмотрели на Владим Иваныча.
— И не будет, — успокоил дедок. — На самолет — и в завод.
Тишков бывал на рыбоводном заводе, посылали в командировку. Как раз в путину подгадал. Интересно. На деревянном мостке стояли парни. Один ловко подхватывал кетину саком, другой, в перчатках, крепко держал ее, а третий бил деревянной колотушкой по лобастой голове, оглушал. Потом за дело принимались девчата. Нежными пальчиками выгребали из раздутого рыбьего брюха горстки живых рубиновых икринок, осторожно укладывали в рамки.
Угощали малосольной икрой щедро, но страховались плохо. Смеялись: а зачем? Место у них счастливое. Сколько помнили, никто не болел, не горел, не умирал. И ведь точно, все как на подбор здоровяки. Лица — кровь с молоком. Потому что при икре, при красной рыбе.
Тишков посмотрел на Владим Иваныча; хотя тот и отлежал полгода в неврологическом, лицо такое же, кровь с молоком. Перевел взгляд на его сестру, деда, Васюту — мелькнуло в голове: нет уж, наверно, не сою едят.
— До тех пор, пока существует красная рыба, до тех пор и браконьеры не переведутся, — доверительно сообщил Клыков. — Красная рыба — это ведь не просто жратва и не деньги, а значительнее этого. Вообще, что такое жизнь? — Все притихли, перестали жевать. — Жизнь, я вам скажу, — это воз красной рыбы, и каждый старается урвать с него, сколько может. Для меня, если хотите, красная рыба — символ чего-то такого…
— Скоро одни символы и останутся, ими и будем питаться, — надоедал дедок.
Тишкову стало жаль красную рыбу. Из какого далека плывет! А для чего? Для того чтобы оставить потомство и умереть. Закон природы. Оставить потомство удается одной из ста, а умереть — всем. Сколько врагов! В Тихом океане, в Японском море — хитроумные японцы с неводом, по Амуру, по многочисленным его притокам — мы да китайцы со своими крючками и сетками. И вот ведь патриотизм! — преодолеет тысячи километров, но непременно вернется в родную речушку, ключ родной, где когда-то сама вывелась из икринки. Ее враги не только люди — рыбы же, птицы, зверье. Прав Клыков, всякий норовит урвать с воза свое.
Неделю как шла кета. Город будоражило. Идет, идет, — повторялось на все лады. Кетовый сладчайший дух уже царил в загородных автобусах, исходя от выпуклых, взмокревших снизу рюкзаков. И уже у ларьков, в изобилии торгующих таежным пивом, кто-либо из бичеватых на вид, бывалых мужичков доставал из кармана штанов завернутый в масляно-пожелтевшую ветхую газетку кусок рыбы нынешнего посола, отрывал шматок товарищу и всем, кто пожелает… Браконьеры тачали снасти. Рыбнадзор совместно с милицией и порознь устраивал грандиозные рейды. По берегам воровато сновали закупщики, платили по пятерке, по восемь за штуку причалившим на минуту — чтобы только разменять рыбу на деньги — отчаянным головам.
Жена Тишкова тоже подумывала, как бы засолить несколько штук на зиму, собиралась съездить в Бычиху к матери, там с рыбой проще. Но Тишков отсоветовал: подождем, может, госторговля выбросит.
Выехали в два ночи. Тишков плохо представлял куда. Смертельно хотелось спать. Не доезжая моста, свернули с дороги. Нехотя ползла под колеса кочкастая, покрытая бурой травой земля. Серой стеной вздымался тальник. «Уазик» мотало, как шлюпку в жестокий шторм. Еще раз качнуло, встали. В тишине прорезалось журчание реки.
Открыв дверцу, Тишков чуть не ступил в воду. Подернутая мелкой рябью река посверкивала кроваво-красными бликами: на другом берегу горел костер. Оттуда доносились приглушенные голоса. Но вот языки пламени приникли к земле, спрятались. Видимо, в костер плеснули водой. И голоса стихли, будто и их притушили.