Галямов побагровел, опустил глаза и, ворочая шеей, будто из петли выбираясь, глухо сказал:
— Тут сказано: «при увольнении по неуважительной причине».
Ему вовсе не хотелось разговаривать с этим Кошкиным. Ему хотелось выбраться из-за стола, подойти и врезать Кошкину по наглой роже в полную силу, раз, но от души, чтоб кровью умылся. Но — нельзя. Надо держаться.
— Фарид Габдуллаевич, да с чего вы взяли, что несоответствие занимаемой должности — неуважительная причина? Смирнов сказал? Вы ему не верьте, он невежда. Это, наоборот, у-ва-жи-тель-ней-шая причина. Вот бухи мне сейчас перерасчет готовят, потому что, кроме начисленного, мне еще положено двухнедельное выходное пособие, по этой статье КЗОТа оно выплачивается. А ведь выходное платят в немногих случаях, и именно в уважительных. Скажем, когда в армию провожают, — не так ли, товарищ майор?
Кошкин посмотрел на Смирнова с якобы почтительным вниманием. И Галямов посмотрел на Смирнова: что ж ты, понимаешь, не объяснил, не подсказал? Мы что же, своими руками лопату куем, чтобы этот проходимец нас же в яму закопал? Или ты и вправду ни бельмеса в законах не понимаешь?!
Иван Осипович встал, опустил голову, помолчал, собираясь с силами, и выдавил:
— Так что насчет двухнедельного он прав, Федор Гаврилович, мой недосмотр…
— Если насчет двухнедельного прав, то и насчет квартиры прав, — проворчал Дудник, все это время не отрывавшийся от двухтомника по жилищному праву. — Тут так выходит.
— Так какого ж черта ты молчал? О чем ты думал? Или ты у себя кроссворды в кабинете разгадываешь?! — взорвался Галямов. Он орал на Смирнова, но Смирнов понимал, что главный не на него зол, что его заставляет кричать такая же, как и у Смирнова, ненависть, опасливая ненависть к этому очкарику, нафаршированному чем угодно, какими надо и не надо познаниями, всем, кроме деловых качеств и любви к своей работе.
Откричавшись, Фарид Габдуллаевич сказал:
— Ладно, законник, живи в нашем доме. Но помни: я при всех говорю — никогда я никого не топил, но тебя… Я добьюсь, чтоб тебя в нашей системе не было. До самого верха дойду — и добьюсь. Такого у нас не может быть, чтобы закон против смысла шел. Что же, выходит, даже явного прохвоста выгнать с работы нельзя, если он законы знает и не нарушает, а по краешку обходит?!
— Если не нарушает, то нельзя… Аудиенция окончена? — вежливо спросил Кошкин.
— Катись!
За «катись» надо было отквитаться. Кошкин обошел стол, выудил из кармана плоскую коробочку, с усилием разодрал фольгированную пленку и положил кусок с шестью пилюльками в веселой салатного цвета облицовке:
— Пейте элениум, Фарид Габдуллаевич, а то кричите, как буйнопомешанный. До свидания, товарищи! — и вышел, не дожидаясь ответной реакции.
А реакция была такой: Галямов сгреб таблетки, швырнул в уже закрывающуюся дверь и, трудно дыша, прохрипел:
— Сволочь! Вот сволочь!.. Ну, что будем делать? Я, как буду в Главке, всех обойду, всем расскажу, что он за тип. А ты, Иван Осипович, читай законы и думай. Думай! Не может быть, чтобы этого Кошкина нельзя было прищемить с какого-нибудь бока!
11
С Нового года Кошкин все же стал через день, через два заглядывать в трест, но наверх не поднимался, в свой — бывший свой — отдел не заходил, а сидел у Литуса. Трудовики из управлений знали это и, если были вопросы, искали Кошкина в кабинете по ТБ. А вопросы были: не к Серегиной же идти — она ничего не знает. И шли либо к Кошкину, либо к Аделаиде Павловне в СУ-2. Кобецкий знал много, но к нему не очень шли, особенно женщины: высмеет. Кошкин проще.
В кабинете Литуса народу всегда было полно: то зайдет сметчик Хлястиков, мрачноватый молчун, зайдет, поздоровается и приклеится к карте — роскошную Демьянов где-то карту добыл: старая, года шестьдесят первого, мятая-перемятая, но подробная, на четырех листах. И Хлястиков стоит у той карты, незаметно смещаясь от Южной Америки к Австралии, пока Ирина Леонидовна за ним кого-нибудь из своих девочек не пришлет. И когда он узнает, сколько времени простоял у карты, — а бывало и по часу, и по полтора, пока в отделе не хватятся, — покраснеет до слез и спешит в отдел, на ходу извиняясь перед посланницей. То заглянет главный энергетик Шидловский — крепкий седой мужчина, в свои пятьдесят пять могущий расшвырять троих молодых хулиганов, самый активный дружинник, второй, после Демьянова, фронтовик. Сядет на край стола, почитает у Литуса главковскую сводку несчастных случаев на производстве, выпишет связанные с нарушениями ПУЭ (правил эксплуатации электроустановок), расскажет анекдот, выкурит «беломорину» и уйдет.