Одна только центральная улица в городе была покрыта асфальтом, и, благо машин в Млинске мало, люди ходят здесь не по раскисшим от дождя тропкам у палисадников, а прямо по дороге. Дома здесь в основном одноэтажные, но — добротные, толстостенные, из кирпича. Сто лет назад они здесь построены, и маленькие их окошечки словно зажмурились, устав глядеть на белый свет.
В один ряд с жилыми домами стоят магазины. Они почти все размещаются в старых зданиях. И вывески на них висят огромные, отчего кажутся магазины игрушечными.
Глядя на вывески, на знакомые приземистые домики, на ворон, которые, кружась, словно темные, набухшие под дождем листья, опускались на асфальт, а затем, снова взмывали вверх и уносились бог весть куда, Машенька вспомнила, что совсем недавно, этой ночью ей так захотелось уехать. А зачем уезжать? Зачем?
Она пыталась представить ту жизнь, которая только что казалась такой заманчивой, такой привлекательной, и не могла. И уютно ей было от вида знакомой, исхоженной вдоль и поперек улицы. Боже мой, да здесь ноги сами ее несут к дому, нигде у нее больше не будет так спокойно на душе, как здесь: а дома она под одеяло теплое заберется, книжку раскроет, да так вот, с книжкою в руках, и уснет… А к обеду проснется. Увидит огромный куст столетника на подоконнике. Чудесный цветок — живой, полный сока, а совсем неподвижный. И Машенька будет лежать и смотреть на негнучие, утыканные колючками листья столетника. Тюлевые занавески — голубые, словно стеклянные, будут процеживать в комнату легкий, незаметно струящийся свет…
Никогда она ни столетника, ни занавесок не замечала, а вот в Москве более всего припоминался ей неподвижный зеленый куст на окне да занавески. По улицам в Москве она ходила, как по лесу. Глядела по сторонам, ничего не могла запомнить. И более всего было интересно не глядеть, а думать о том, что вот она идет по широченной полной народу улице. А суете вокруг конца нет, ничем суета не заканчивается, нет у суеты никакой видимой цели… Как-то, перейдя через подземный переход, Машенька присела на бордюр. Ноги ныли от усталости. Мчались, мчались по улице машины. Гул стоял — монотонный, незаметный, но тяжкий. Слушала она этот гул, и казалось, что ничего в ней уже не осталось от прежней Машеньки, только ноги ныли. И захотелось хоть на секундочку опомниться. Она торопливо свернула с центральной улицы в один переулочек, затем в другой. Но и переулочки эти делали неслышным ее сердце. И не верилось, что есть на земле уголок, где неподвижно и тихо стоит столетник и где утренний голубой воздух просвечивает сквозь занавески.
К концу своего пребывания в Москве Машенька совсем истосковалась. Но это не значит, что она готова была навсегда уехать домой. Просто ей надо было хотя бы секунду дома побывать, чтобы только убедиться, что Млинск ей не приснился, что когда она вспомнит Светке: «Ой, Светочка, какой же город, Москва!» — то Светка не выпучит на нее глаза, а скажет: «А ты думала!» — «Ага, Светочка, как бывает, в грузовике едешь по дороге абы какой — ни секундочки нет, чтобы опомниться…»
Измучившись одиночеством своим в таком большом городе, Машенька бросалась к кому-нибудь навстречу, спрашивала:
— Который час? Скажите, пожалуйста!
Взглянув на часы, ей отвечали и шли дальше, подчиняясь не известному ей смыслу толчеи на тротуарах, в автобусах, в метро… Она всем уступала дорогу. Но все равно на нее натыкались, а наткнувшись, все равно не замечали.
— Который час? — спрашивала она почти в беспамятстве.
Вместе с ней собиралась поступать в училище такая же, как она, впечатлительная и поэтому быстро измучившаяся, быстро потерявшая чувство реальности девчушка. Однажды она подошла к Машеньке и сказала:
— Тут я одно место нашла, поняла? Ну, можно посидеть по-человечески, поняла? Давай сходим! А то за тыщу километров, — поняла? — приехали, а не посидим по-человечески.
Машенька пошла.
— Кафе, поняла? — пояснила ей новая подружка.
— Ага… — кивнула Машенька, и в сознании ее пронеслись где-то вычитанные или услышанные слова: «Они сидели в кафе».
5
Когда Машенька пришла с работы, дома никого не было. На столе она нашла записку, в которой мать сообщала, что должна Машенька обязательно съесть на завтрак. Но, как всегда, обошлась она чаем с кусочком рисовой запеканки.
Затем Машенька решительно распахнула огромный, загородивший собою половину прихожей фанерный шкаф, достала оттуда свою давно начатую, успевшую просохнуть, но так и не законченную работу.