— Да если б с тобой можно было по-человечески…
Плыла сквозь ее горло, сквозь ее виски горячая волна, колыхалась. И будто зажмурившись, Машенька стояла — ничего она не видела перед собой, а только слышала, как колыхалась и колыхалась волна. И было ей одиноко, хоть плачь. Было и уютно чувствовать вот это свое внезапное одиночество. Но не умея найти понятной причины своему состоянию и страдая из-за этого, она прошептала:
— А вдруг я умру…
Лешка взглянул на нее с испугом. Потом по лицу его пробежала усмешка.
— Любишь ты воображать…
Щеки у Машеньки запылали. Ей вдруг стало стыдно: нет, не стыдно даже, а обидно.
— Дурак ты, — произнесла она почти с ненавистью, потому что никак не могла простить своего такого сладкого, такого мучительного и жуткого признания ему; а в чем она призналась — этого она и сама не могла объяснить.
— По-моему, — сказал Лешка, хмуро глядя куда-то в сторону, — ты себе очень много позволяешь.
Он продолжал идти рядом, но уже как бы нехотя. И вид у него был совсем унылым. Машеньке стало еще более обидно.
— А что я себе позволяю? Я, может быть, действительно… — она запнулась.
— Умрешь? — опять усмехнулся Лешка.
— Ну какой же ты в самом деле… Между прочим, тебя никто не просил гулять тут со мной.
Улица кончилась, дорога свернула в поле. Стало просторно. Голоса их зазвучали непривычно глухо и, казалось, тут же таяли во все более сгущавшихся сумерках. Они умолкли, глядя на далекий, темнеющий вполнеба холм.
— Ну, хочешь, я тебе скажу, — произнес Лешка совсем глухим, словно из самых сумерек возникшим голосом. — В общем, я хочу сказать, чтобы ты не думала, что я просто так…
Машенька напряженно не сводила глаз с холма, будто это оттуда кто-то ей собирался сообщить что-то важное.
— А то ты думаешь, что я просто так… — продолжал Лешка уже почти угрюмо. — А я вообще без тебя не могу…
Он умолк, а Машенька продолжала глядеть на холм.
— Знаешь, Лешенька, это все у тебя пройдет, — сказала она затем почти наугад, лишь потому, что надо было что-нибудь говорить. Лешка ничего не ответил.
— Это все у тебя пройдет, вот увидишь, — повторила она уже более уверенно.
Господи! Никто никогда еще не объяснялся ей в любви, если не считать полученных в школе полусерьезных, полушутливых записок. А вот же вдруг почувствовала себя она всезнайкой-старушкой, прожившей длинную-длинную жизнь. И стало ей как-то очень спокойно. И не казалась она себе глупенькой…
— Встретишь ты себе девушку, — продолжала она. — Полюбишь ее…
— Слушай, Маш, помолчи… — отозвался Лешка.
Однако Машенька на его слова не обратила внимания и добавила:
— Я правду говорю.
— Просто тебе это не нужно…
Машенька опять оглянулась на холм и почти с удивлением обнаружила: все, что ее недавно так мучило, казалось теперь неправдоподобным.
— Я пойду, — сказал Лешка угрюмо.
— Нет, постой, — она взяла его за рукав куртки. Он послушно остановился, и ей стало еще спокойнее. Закрыв глаза — так ей спокойно было! — она прижалась щекой к прохладной и очень мягкой его куртке. Наверное, могла бы она и всю жизнь вот так прожить. И больше ничего бы ей не желалось. Потом под курткой, как где-то глубоко под землей, в бездонном ее пространстве, различила она гулкие и сильные толчки. И замерла, как это невольно делала в гостинице, когда слышались удары часов. «Сердце ж его!» — изумилась Машенька с неожиданной благодарностью и крепко-крепко обняла Лешку.
Лешка ткнулся ей в щеку лицом. «И нос у него холодный…» — все с тою же радостной благодарностью подумала Машенька и сама поцеловала его в губы, а вернее, почти в подбородок, потому что Лешка стал вдруг совсем неуклюжим.
— А теперь пойдем… — сказала она каким-то вдруг осипшим голосом.
Город, распластавшись впереди, на дне ставших почти непроницаемыми сумерек, как бы в забытьи, мерцал редкими тусклыми огнями, был совсем незнакомым, или даже не незнакомым, а как бы уже ничего не значащим. Машеньку в эти мгновения, наверное, надо бы было очень долго убеждать, что сейчас она вступит на тихие и знакомые улицы этого города, что возвращается она именно домой, что, вернувшись, возьмет книжку, уляжется, поудобнее устроив подушку, а потом уснет, а завтра пойдет на работу, Машеньку, наверное, надо было бы долго убеждать в том, что она сама прекрасно понимала: ничего, абсолютно ничего не произошло в этот вечер! Но вот она, Машенька, шла, прислушивалась к тихой и прозрачной ночной тишине, всматривалась в редкие, словно оцепеневшие, словно остановившиеся в своей тайной жизни навсегда огни — и эти мгновения казались ей необычайно значительными.