— Ну дак как? — спросил отец уже расстроенно.
Неподвижно лежала Машенька и слушала, как стучит в соседней комнате мать своею швейной машинкой.
— Ну дак как? — повторил отец каким-то очень жалобным голосом.
Слезы набежали на глаза, тихие и незаметные. «Лучше бы никто никогда меня не любил», — хотела сказать она, но не хватало сил вымолвить что-нибудь.
«Жила я бы одна…»
— Раз уж проговорили мы столько, то давай же до чего-нибудь и договоримся…
Она не выдержала, шмыгнула носом, потом повернулась к отцу и неожиданно с большим облегчением для себя прошептала:
— Папочка, да я ведь никуда и не поступала…
— Так… — отец поднялся, прошелся по комнате, потом сел, сказал: — Вот и хорошо, что призналась. А то, действительно, ты себе закрутила голову, мы себе…
— Я побоялась…
— А это другое дело, — не меняя тона, продолжал он. — Это очень даже понятно, тут ничего такого нет… Первый раз ведь так далеко от дома одна поехала. А второй раз посмелее будешь. Люди незнакомые, это понятно…
— Да не людей я побоялась, — успокоившись его обычным сочувственным тоном, сказала Машенька. — Просто вот я живу так, живу, все меня знают, и вдруг я уже не такая… Ну, не могу тебе объяснить… Ну, скажи, пап, кто я такая есть, чтобы именно я, чтобы именно мне стать художницею? Там такие люди поступают, ты бы видел! Стыдно ведь, пап, перед людьми будет, если окажется, что нет у меня особых способностей, что только смелостью себе дорогу пробиваю… А люди если не сомневаются, то, значит, знают ведь, зачем хотят поступить учиться? А? Ну, в самом деле, кто я такая есть, а?
— Тут я тебе, дочка, не советчик, — сказал отец подавленно. А потом все же, как бы извиняясь за свою беспомощность, заключил: — Только я тебя ничему плохому не учил, и если что не так, то не обижайся. Никто ведь не знает, где потеряешь, где найдешь? Я вот работаю себе и работаю, или мать, к примеру, возьми…
— И тебе не бывает скучно?
— А когда ж скучать… Вот и домой пришел, тута ты…
— Если так, то зачем жить тогда?.. — не поверила Машенька.
— Живут люди, дочка, не из-под палки, так-то… Вот и тебе живется само по себе да и живется… Жизнь не остановишь. А ты маешься, дочка, это не правильно…
— Ладно, пап, — сказала Машенька. — Ты иди спать, только никому не говори о нашем разговоре. Пусть время само покажет…
— Ну и хорошо… — голос у отца, однако, стал настороженным. — Вот и хорошо, что решила подумать.
Машенька ничего не ответила.
— Ну, спи, — отец вздохнул. — Спи.
Постоял немного над ее кроватью, потом вышел.
Машенька не знала, хорошо это или плохо, что получился у них с отцом откровенный такой разговор. А вообще было бы лучше, если б ее не любил никто, если бы никому она вот такая глупая не нужна была. Спряталась бы она сейчас от всех подальше и жила бы одна… И встретился бы ей, например, Лешка, она бы ему сказала: «Ничего ты, Леша, не понимаешь». И было бы ей грустно жить — так грустно, так грустно! — но зато спокойно, и она бы знала про себя все и сказала бы Лешке: «Такая я уж несчастная, Лешечка. А ты живи так, как все живут…» А картины свои она бы сожгла…
Нет, сожгла бы она все картины свои вместе с этюдником хоть сейчас, только бы хоть одна душа живая дрогнула по-настоящему и поняла, как ей, Машеньке, грустно на свете жить дальше…
А ночь глядела в окно как-то безгласно — немая, без единой звездочки на небе ночь. И только ветер иногда вздыхал, шевелил густую, тяжелую тьму и опять затихал.
1982
Владимир Еременко
ПОЛОВИНА СЧАСТЬЯ
Виктор шел по лесу и чертыхался. Какие могут быть грибы в это время. «Строчки-сморчки! Деликатес! Раньше в Париж отправляли за золото!» — передразнил он Юрку, заманившего его в это слякотное место своими изощренными рассказами о прелестях весенних грибов. Снег еще не везде стаял, и его грязные, засыпанные хвоей ноздреватые кучи придавали лесу вид неопрятной свалки.
Виктор вышел на опушку. Впереди было широкое перепаханное поле, за ним опять начинался лес, вдоль которого проходила проселочная дорога. На нее и надо было попасть. Виктор решил идти через пашню.
Вывернутые комки земли сверху подсохли, но под ними цепко хватало за сапоги глинистое месиво. Пока он добрался до дороги, изрядно употел, на ногах висело по пуду рыжей глины. Виктор встал в лужу, но глина не растворялась, и ее пришлось счищать палкой. Он перемазался, но возня в луже его успокоила, и ссора с Ириной стала казаться еще более глупой и мелочной.