— А ты думал. Это же э-ше-лон, — уважительно растягивая слова, сказал Петр Михайлович. — Один тормозной путь с версту. А авария на железке — страшная вещь. У меня множественное ранение ног было. С этим я еще бы пробился, но вдобавок тяжело контузило и что-то с головой не в порядке стало.
Виктор вопросительно посмотрел на собеседника.
— Не в смысле того. — Балышев крутнул пальцем у виска. — Приступы боли такие бывают, что свет белый меркнет. Госпиталя, что дом родной. Раза два в год ремонтируюсь. Там и жену нашел — нянечкой работала. Другая бы уж, наверное, бросила, а моя терпит, профессию с семейной жизнью совмещает, — грустно улыбнулся Петр Михайлович.
— Профессия тут ни при чем. Не бросает, значит, любит, — сказал Виктор.
— Пошутил я. — Балышев смущенно кашлянул. — Правильно рассуждаешь. Без любви такого не выдержишь. Это факт. Моя нянечка — как раз та половина счастья, что у меня осталась.
«Есть ли у меня эта половина?» — подумал Виктор.
Женился он поздно, в тридцать лет. После свадьбы его с Ириной не прошло и года, а проблем уже хоть отбавляй. Виктор вспомнил слова бабушки: «Скорее уж женился бы ты, Витя, а то гляди — провыбираешься». Вот и терзают его сомнения — по любви женился или в холостяках ходить надоело? Дня не было, чтобы не поссорились. Сегодня с утра чуть ли не ворковали, и на тебе, из-за пустяка поругались, а теперь совесть мучает. Странные у них отношения. Друг без друга скучают, а вместе и часа мирно не проживут.
Издалека, от церкви, донесся перезвон, но был он не малиновый — нежный и протяжный, а отрывистый и сухой, как будто били железкой в рельс. Били часто, и казалось, что на холме не церковь расположена, а колхозная кузня.
— Красиво, — сказал Балышев, но, увидя недовольство на лице Виктора, поправился: — Конечно, в Загорске звон богаче.
— Настоящие колокола после революции поснимали, когда очаги культа громили, — сказал Виктор. — Теперь где хороший колокол взять? Вручную не сделаешь, а какой завод поповский заказ примет. Вот и вешают черт-то что — лишь бы похоже было.
— С этой церкви тогда крупнокалиберный сыпал. И казалась она не висящей в воздухе, а врытой в землю так, что и не выковырнуть ее ничем. Стрелковым оружием не возьмешь, а артиллерия бьет как в заколдованную, и все мимо. Ох и материли мы артиллерийских разведчиков. Уже перед тем как меня стукнуло, влепили ей прямо в колокольню. Может, тогда и колокола разнесло. Сразу замолк, гад. А то головы поднять не давал.
Петр Михайлович с болью посмотрел на разлившуюся мутную воду.
— Из-за реки танки и пехота лезли. Мы хоть и вояки были зеленые, а за нами и таких уже не было. Так что эту опушку с развилкой дорог отдать не имели права.
— Удобные здесь позиции, — чтобы поддержать разговор, вставил Виктор.
— Командиры-то у нас опытные были — знали военную науку. Только мы необстрелянные, что кутята слепые. Когда танки поперли, чуть не разбежались от страху. Как первую атаку отбили, не помню. В запале стрелял. А потом обвыклись, и уже спокойнее дело пошло. — Петр Михайлович замолчал, было видно, что ему трудно вспоминать тот день. — Я так думаю, что будь мы поопытнее, то больше нас в живых бы осталось. Да и меня, может, не ранило. Хотя на войне загадывать трудно, сейчас не ранит — потом убьет.
Петр Михайлович поднял сухую былинку травы. По ней бежал муравей.
— Первого муравья вижу в этом году.
Виктор вспомнил, что раньше случалось, за все лето он ни разу не выбирался из города, и впервые пожалел об этом.
— Интересно, — задумчиво сказал Балышев, — один день всего провоевал, а теперь он кажется мне длиннее иных лет. И событий в нем столько, что на полжизни потянет.
Сквозь птичий щебет и шум деревьев Виктор услышал настойчивые сигналы автомобильного гудка.
— Кого-то потеряли, — отметил Балышев.
— Это меня зовут, — сказал Виктор.
— Злятся, поди, что задержался? — спросил Балышев.
— Если вы в Москву, то можем подвезти. Место в машине есть, — предложил Виктор.
— Спасибо. Я еще посижу да на электричку двину. Хочу в этот день по рельсам прокатиться.
— Как знаете, тогда я пошел, — поднялся Виктор.
Петр Михайлович тоже встал.
— Ты, парень, извини, что я разоткровенничался. Уж так совпало. И день особенный, и место памятное.
Балышев переминался с ноги на ногу то ли от смущения, то ли разминал затекшие ноги.
— Видишь, как получилось. Фронтовик я какой-то несерьезный, хоть и инвалидность имею. Ни однополчан у меня, ни медалей, кроме юбилейных. Вот под старость погеройствовать захотелось, да не перед кем. — Петр Михайлович улыбнулся. — Ну, бывай.