Пригрело солнце, и мигом убрало снег с дороги. На спуске машину обогнали молодые водители. Один недавно в бригаду из армии пришел, второй, Геннадий, уже год отработал. Никак не смог бригадир понять этого человека. И работает неплохо, не пьет, не курит, а настораживает иной раз его страсть к заработкам. Однажды его даже поколотили бичи за то, что потребовал деньги за проезд, на Севере эти сборы не приняты, хоть езжай тыщу километров. Но дурь так и не выбили. Доходили слухи, что Геннадий поторговывал дефицитным грузом. Если шел холостым рейсом, грузился дровами и сбывал их с выгодой. Дела свои проворачивал хитро и ни разу не попался даже знакомым.
Шубин задумался и незаметно докатил к Тынде. Маленький деревянный поселок вырос на глазах в город. Поднялись девятиэтажные дома, свистели маневровые тепловозы, расползаясь паутиной рельсов по всей пойме реки. За три года далеко разбежались пути железной дороги на восток и запад от столицы БАМа.
Гуси отогрелись, зашевелились, захлопали крыльями, брызгая талой водой в лицо и на стекла. Один изловчился и больно щипанул клювом за мочку уха вздрогнувшего от неожиданности водителя. Начался содом! По всей кабине пух, хлопанье крыльев, гогот. Только гусыня смирно сидела в уголке и недоверчиво косилась на хозяина. Остановившись у столовой, Шубин осторожно закрыл дверцу. Удивленно вытаращились на него Генка и Иван.
— Трофимыч?! Ты откуда, с тещиной перины, что ли, весь в пуху?
— Да вот, поохотился. К празднику откормлю и зарежу. То-то будет поедуха! На всю бригаду хватит.
Парни забрались на подножку и заглянули в кабину.
— Шесть штук! — Генка обернулся к бригадиру: — Дай одного, Трофимыч! Снесу в общагу к девкам, они с яблоками зажарят, под ящик сухого. А? Трофимыч?
— Да ты в жисть на ящик не разоришься, продашь его какой-нибудь бабке в Невере. А тебе, Иван, тоже дать гуся?
— Не надо. Жалко мне их, выпусти, пусть летят!
— Нельзя выпускать, бессильные они, подкорм нужен. Да и Генка забил одного. У меня тоже семья, побалую свежиной. А гусей много, еще наплодятся. Как думаешь, Геннадий?
— Такое мясо на ветер бросать?! Вон люди отпуска специально берут, чтобы запастись дичиной на зиму. Тварь, она и есть тварь, все одно кто-нибудь подстрелит и сожрет.
— Подло это, Трофимыч, ведь их стихия прижала, а вам бы только утробы набить! — Иван вскочил в кабину своего КрАЗа и рванул с места, не став дожидаться открытия столовой.
Пообедали. Шубин попросил насыпать в кулак отварной гречневой каши без подливы, глубоко натянул на лоб свою видавшую виды кожаную восьмиклинку.
— Подкормим их, Геннадий, чтобы не похудали в дороге.
— Хозяйский ты мужик, Трофимыч! С тобой не пропадешь, такого «бугра» по всему АЯМу не сыскать!
— Ты мне зад не лижи, не люблю я этого. Можно тебя спросить, Геннадий?
— О чем?
— У тебя отец с матерью были?
— Есть и сейчас. А что?
— Видать, талантливые люди, если в семидесятые годы смогли сделать из тебя кулака.
— Какого кулака?
— Самого натурального: злого, хитрого, без капли собственного достоинства, с неистребимой страстью к деньгам, к наживе.
— Ты чего несешь, Трофимыч?
— А то, что понял тебя через дармовых гусей. Сказал нарочно, что не расколешься на ящик сухого для девчат, а с тебя как с гуся вода, даже не обиделся. Ведь это странно! С бригады я тебя не выгоню, сам ты не уйдешь, у нас самые высокие заработки. Но если еще раз узнаю о левом рейсе, о дровах!.. — Разжал побелевшие пальцы на треснувшем вороте шофера, брезгливо вытер руку о полу куртки и не спеша залез в кабину.
Кормил гусей вздрагивающими пальцами, еще ходили желваки по скулам и отрешенным был взгляд. Видать, напрасно приклеили к нему кличку Железный Костя, сорвался на таком дерьме… Насильно засовывал в клювы кашу, оттаивал изнутри, хлопотал над своими пассажирами, и уже жалко стало расставаться с ними, привык к ним как к родным.
Потихоньку пересек Тынду, миновал мост и виадук над магистралью. Сколько судеб и характеров отточились на оселке трудной и почетной доли первопроходца! Но, может, и здесь где-то среди людей найдется кровный брат Геннадия?
Гуси совсем обнаглели. Шелушили старые газеты под спинкой сиденья, теребили одежду, без умолку болтали на своем древнем языке и хлопали крыльями, словно сидели не в кабине машины, а на тундровых кочках у родного гнезда. Матерая тоже осмелела, вертела шеей, тщетно пытаясь угомонить свое потомство, щипала их больно, предостерегала гортанно: «Кга-а-а! Кга-а-а…» И несся вместе с ревом мотора по осенней тайге, над светлыми реками и улицами темных бревенчатых поселков этот осенний, прощальный крик.