Собрались почти двенадцать человек. Двенадцатым был сам Кошкин, и Дудник не знал, считать его или нет. Решили все же, раз и такой состав полмесяца собирали, начать… Два первых вопроса — о смотре наглядной агитации и о закупке спортинвентаря — заняли четверть часа. Третий вопрос об увольнении члена профсоюза и члена объединенного постройкома, начальника ОТиЗа треста товарища Кошкина.
— Как члена ОПК? Он же не член, он кандидат в члены, вот список, здесь написано: кандидат! — возмутился редкий гость постройкома, член его президиума главный инженер треста товарищ Галямов.
— У нас теперь кандидатов нет, Федор Гаврилович, обком союза нас поправил. Алексин сказал, что в ЦК союза могут быть члены и кандидаты, а не у нас. Ну мы в рабочем порядке и решили провести кое-кого. Пятерых ввели в состав, а двоим другие поручения дали.
— Так-так… Ну тогда ясно, — сказал Галямов. Потом встал и начал докладывать собравшимся, что товарищ Кошкин за время работы не выполнил ни одного его распоряжения, систематически саботировал внедрение бригадного подряда и создавал у всех трудовиков треста демобилизующий настрой и в конце концов администрация решила с ним расстаться. Его уволили с двадцать пятого декабря, но не знали, что он член постройкома, и оттого забыли спросить у профсоюза, как он на это дело смотрит.
— Да нам как смотреть? — рассудительно сказал заслуженный бригадир плотников Глоткин, единственный в тресте абориген Нефтеболотска (и одна восьмая всего коренного населения города, который и назывался до нефтяной эры «глоткин песок»: песками здесь называли богатые рыбой плесы с песчаным дном), потомок уголовного ссыльного и остячки. — Вы начальник, вам его работа виднее, вам мы доверяем.
Бригадиры — а их здесь было пятеро — кто кивком, кто рукой, кто мимикой, молчаливо согласились с ним.
— Отлично. Вопрос, значит, ясен, ставить на голосование? — бодро сказал Дудник.
— Да нет, председатель, вопрос неясен, — со скрипом поднялся токарь автобазы Штафиркин — интеллигентный пролетарий, сын и внук питерских рабочих, муж завмага и отец продавщицы из книжного, второй, после Кошкина, вице-президент клуба «Книгочей» при ДК «Строитель», член горкома партии. — Мне неясно, почему, если товарищ Кошкин за полтора года не выполнил ни одного вашего, Федор Гаврилович, распоряжения, почему у него все это время ни одного взыскания? Что это за работа с кадрами? — И он строго посмотрел на Галямова, требуя ответа.
Постройком примолк. Слово Штафиркина весило много. Галямов поднялся и, неловко улыбаясь, сказал:
— Почему же? Мы с ним много работали, но неофициально, по-товарищески, все думали, товарищ еще молодой, поймет, исправит ошибки…
— В обкоме профсоюза или, если дело туда дойдет, в ЦК профсоюза навряд ли таким вашим ответом удовлетворятся, — сказал Штафиркин и, не дожидаясь ответа, сел и начал ерзать, устраивая простреленные и простуженные кости на стуле.
Галямов свирепо посмотрел на сидящего одиноко у стены Смирнова (юрист опять был в области с арбитражным делом, и Ивана Осиповича пригласили на постройком и как кадровика, и как эксперта по трудовому праву): мотай, мол, на ус, пригодится, если еще один такой Кошкин на нашу голову найдется! И сказал:
— Нас спросят, мы и ответим. А работать в ОТиЗе Кошкин больше не будет, это вопрос решенный.
— Если решенный, зачем же нас тут держать? Чтобы подписать уже решенное? Для демократии? У нас семьи, дети дома, мужья голодные! — возмутилась бригадирша отделочников.
— Погоди, Катя, не шуми, пусть еще сам Кошкин скажет, — осадил Глоткин.