Першин проводил Павла Петровича до полдороги, а потом еще долго сидел на крыльце, смотрел в необъятное небо, слушал ночные звуки. Сон куда-то пропал, и, кажется, не ложился бы вовсе, а вот так бы сидел и сидел — смотрел и слушал.
1981
Евгений Туинов
ХАЗОВ
Хазов сильнее вобрал голову в плечи, быстрым точным движением поправил очки на переносице и, сжав кулаки, ждал, когда мы наконец осмелимся и приблизимся, ждал напряженно и чутко, прислонясь спиной к серому потрескавшемуся бревну фонарного столба. Шапку он потерял еще во дворе школы, и теперь его светлые послушные волосы струились слипшимися прядями по бледному, мокрому лбу. Дышал он тяжело. Легкий пар вырывался из его рта плотным стремительным облачком и тут же таял.
— Слева зайди, — не то попросил, не то приказал мне Гильдя. — У меня он не проскочит.
Странное дело: я все-таки послушался его и, машинально зачерпнув горячей ладонью липкого снега, судорожно, торопливо скатывая плотный снежок, стал обходить Хазова, отрезая ему единственный путь к бегству — по узкой, прибитой вчерашней капелью наледи вдоль забора.
Впрочем, и так было ясно, что Хазов никуда не побежит, что он именно тут решил принять бой. Да и вряд ли он рискнул бы отступать по этой ледяной корке вдоль забора, скользкой и покатой. Нет, он, конечно, будет драться.
Маматюк заходил справа, широко и нахально разлапивишсь. Он дышал хрипло, с присвистом и отплевывался. Все не мог прийти в себя, после того как Хазов вдоволь накормил его снегом в школьном дворе. Да и курить Мамочке пора бы бросить: совсем уже задыхаться стал после бега.
Хазов тоже никак не мог справиться с дыханием, но это, наверное, от волнения. Он то и дело облизывал алым теплым языком, от которого шел пар, раскровавленную губу. Это Гильдя ширнул ему кулаком. Одно стекло его очков наполовину было залеплено снегом, но Хазову некогда было почистить.
Мы приближались медленно.
Хазов переступил с ноги на ногу не то от испуга, не то от нетерпения, чтобы скорее уж все началось, чтобы уж мы наконец напали, чтобы биться с нами беспощадно и люто, до конца, не на жизнь, а на смерть, как, наверное, бьется загнанный волк, окруженный шумной собачьей сворой.
Нет, мы не шумели, мы шли на него осторожно, тихо и страшно шли, наверняка. И должно быть, со стороны мы скорее напоминали хладнокровных, натасканных, уверенных в себе волкодавов, натравленных безжалостным торжествующим хозяином на обреченного зверя.
Хотя как следует мне некогда было подумать о том, как выглядим мы со стороны. Я лишь мельком успел удивиться: зачем мне драться с этим Хазовым?
Все началось с пустяка, если не считать старые обиды, — с того, что сегодня на первой перемене Гильдя сказал Хазову:
— Не смотри на нее так! Мне не нравится.
Он имел в виду Таньку Ежелеву из нашего класса. Мы-то знали, почему Гильдя заводится. Знал небось и Хазов, а если не знал, то это было как-то не похоже на него. Хазов, хоть и носил очки, взгляд имел острый, цепкий. Мы это сразу поняли, как только он стал редактором стенной газеты. И как это он умудрился не заметить, что Танька Ежелева уже давно Гильде нравится? Мало того: Хазов даже решился вчера проводить Таньку домой после уроков, даже портфель ее всю дорогу нести и о чем-то даже с нею разговаривать.
Поэтому сегодня Гильдя и подошел к нему на перемене.
— А как я смотрю? — упрямо спросил Хазов и близоруко сощурился, сняв очки.
— Пристально! — усмехнулся Гильдя, брезгливо скривив свои смуглые полные губы.
Хазов промолчал, достал носовой платок, протер очки и надел их.
Гильдя, должно быть ища поддержки, посмотрел в нагну сторону и подмигнул для бодрости.
Мамочка хохотнул на всякий случай. Что с него взять — все бы человеку веселиться.
— Усёк, кролик? — спросил Гильдя и посоветовал: — Прижми ушки и не высовывайся!
— А это видел?
И Хазов показал ему кукиш.
Кто-кто, а я-то знал, что Гильдя не прощает таких шуток. Не то чтобы я испугался за Хазова, а так только — неспокойно как-то сделалось на душе и защемило сердце. Уж Гильдя найдет, как отомстить!
Этот Хазов был какой-то странный, ей-богу. Таких странных, как он, пацанов не то что в классе — во всей нашей школе, пожалуй, не было.
Он к нам пришел год назад: тихий, белобрысый, в очках с круглыми стеклами. С виду даже беззащитный и застенчивый. Одежда всегда сидела на нем ладно, был он аккуратный, но вместе с тем как бы хрупкий, ранимый, дунь на него — рассыплется.