— Ну, Гильдя… Это самое… Может, струхнул он? Уже слинял давно. А мы тут мерзнем, — ныл Маматюк, как больной зуб.
Я стоял, опершись о водосточную трубу, сжимал и разжимал кулаки, ощущая податливую упругость недавно подаренных ко дню рождения кожаных перчаток, и думал о Хазове, вернее, о том, зачем мне его бить.
Какое-то странное, мучительное противоречие, давно возникшее в душе, не давало мне покоя. Я даже боялся признаться себе, что Хазов мне нравится. Мне, кажется, хотелось сойтись с ним поближе, побывать у него дома, узнать, о чем это он думает на переменах, когда расхаживает по коридору, заложив руки за спину, и вообще узнать его, понять и подружиться с ним.
Да и что, собственно, такого, что Хазов проводил Таньку до дома, что нес ее портфель, что, наконец, она ему нравится? В восьмом классе у нас все как с ума посходили, перевлюблялись друг в друга. Наверное, лишь мы с Мамочкой избежали этого сумасшествия. Надолго ли?
И сколько я уже видел, как дерутся из-за этих девчонок! Прямо закон: если двое влюбились в одну, значит, рано или поздно подерутся. Ну, влюбился в Таньку Гильдя, потом Хазов… Бедная Зойка! А мы с Мамочкой тут при чем?
И что изменится после драки? Таньке, что ли, выбрать будет легче между ними? Опять же мы с Мамочкой…
Я спросил об этом у Гильди.
— Ты мне друг? — хлопнул он меня по плечу.
Теперь я и не знал, друг я ему или нет. То есть, конечно, наверное, друг: все-таки с первого класса всегда вместе, Гильдя если математику списать или там по химии что, — всегда пожалуйста, или после уроков куда, или прогулять. Только Хазова бить мне не хотелось.
— Зачем мы его? — спросил я.
— А Танька? — удивился Гильдя.
— Да нет, — объяснил я, — зачем нам-то с Мамочкой?
— Ага! — согласился Маматюк. — Зачем? Я курить хочу…
— Боишься ты его, — сказал ему Гильдя.
Мамочка, может, и вправду боялся, но вида не подал.
— Кто? Я? — геройски выпятил он могучую грудь.
— Тогда заткнись и жди молча! — велел ему Гильдя.
Он так и не ответил на мой вопрос, и я спросил снова.
— Ну что заладил: зачем, зачем?.. — нервно вскрикнул Гильдя. — Тебе чего надо-то? Чтобы я правду сказал? Ну, слушай. Затем, что одному мне с ним не справиться. — Он посмотрел мне в глаза и развел руками. — Так-то вот. Только зачем тебе эта правда?
Ну да, зачем? Скажет тоже! Я вдруг, кажется, понял, что тяготило меня в нашей дружбе с Гильдей, не то чтобы даже понял — скорее почувствовал: мне не хватало правды. Гильдя всегда что-то не договаривал, только приказывал: делай так-то и так-то. А что? Зачем? Почему? Он отшучивался, умалчивал. Даже если и брался что объяснить, как, например, сегодня, когда настраивал нас против Хазова, если снисходил до объяснений, то говорил не то и не так, вокруг да около.
— Маматюков через себя кантует, наших девочек отбивает опять же, — полушутя-полусерьезно излагал он нам с Мамочкой. — Можно сказать, цветы класса рвет своими чужими руками. Таня Ежелева! Мы ее с пеленок знаем. Растили, защищали ее от всяких там вредителей из других классов, даже снежками в нее не пуляли и не дергали в детстве за косы! И вот она расцвела, созрела в заботливых руках, приобрела, так сказать, товарный вид, но приходит этот, без роду, без племени, приходит и рвет цветок с нашей клумбы…
Я так и не успел разобраться во всем этом до конца, потому что из школы вышел наконец Хазов.
Портфели мы давно попрятали в деревянный ящик, в котором школьный дворник дядя Петя хранил свои метлы, лопаты и старый худой резиновый шланг. Мы были налегке, а Хазов шел, естественно, с портфелем. Я почему-то с досадой подумал о том, что портфель может помешать ему в драке, будто и не я, а кто-то другой должен был выйти навстречу Хазову.
А собственно, почему должен?
— Иди сначала ты, — шепнул Гильдя Маматюку, осторожно выглядывая из-за угла.
Оказалось, он уже распределил роли в предстоящем деле.
— Почему я? — искренне удивился Мамочка, и я подумал, что он не так глуп, как кажется. Действительно: почему он?
— Слабо? — спросил его Гильдя, как маленького. — А кто ныл, что курить хочет? Скорее сделаешь — скорее покуришь. Иди!
Мамочка пожал плечами, вышел из-за угла и вразвалку направился к Хазову.
От волнения у меня вспотели ладони, и пришлось снять новенькие перчатки.
Слышно было, как Маматюк позвал свою жертву, не особенно церемонясь в выборе слов: