Терпение оставляет Чан Ванли; судорога сводит его мышцы в продолговатые желваки, и он стонет — укол в самом деле болезненный.
— Все? — злобно цедит он, когда я бросаю шприц в корзину для бумаг.
— Теперь — пульс…
Я кладу пальцы на его запястье и на сонную артерию.
В вялой, далекой глубине — шевеление старческой крови, льющейся словно сквозь вату.
Пульс для меня — не просто биения и секунды, не просто эхо сердца; пульс — посол, знающий десятки секретов, но он лукав, неоткровенен, и разговор с ним, как разговор с монахом секты дзен, намек, чей смысл подчас лишь в ритме слова, и пауза, и снова намек.
Чан Ванли застывает, с достоинством блаженствуя. Мои пальцы приятны ему их чутким, настойчивым вниманием. В этот момент между нами — гармония. Ее торжество растет, как басовая нота. Сейчас нас, безумно недвижимых, охватит некий светящийся ореол, а может, это будет сияние до крайности напряженных биополей и, в озарении их, мы канем в иной октант пространства, оставшись в нем навсегда.
Я рушу все.
— Мне надо попасть в Тибет. — Я принимаю руки. — Запас трав на исходе.
— Сейчас… никак, — отрезает Чан Ванли, с неудовольствием поднимая тяжесть набрякших век.
— Но у вас ухудшение, — предостерегаю озабоченно.
— А… в смысле… трав для меня?
— Конечно! И… для клиники заодно…
— Хорошо. На следующей неделе… мы поговорим. Как Хьюи? — Он запахивается в халат, разминает длинную, тонкую сигарету.
— Как обычно… — Я равнодушно вскидываю брови. — Пьет.
— Но обязанности, надеюсь, выполняет?
— По мере сил.
— С ним надо что-то делать. — Чан Ванли пусто смотрит поверх моей головы. В его глазах — эбеновый отсвет шкафов. Видимо, он представляет облик Хьюи. — Мерзавец распускается год от года все больше и больше. Но он не болтлив, у него были заслуги… А Робинс? Он навещал вас?
— Ничего серьезного, — пускаю смешок. — Повышенная настороженность к своей персоне и некоторый интерес к экстравагантности наших методов лечения. Правда, есть неполадки с давлением… Но я исследую его всесторонне, не волнуйтесь. Иглотерапия, отвары!..
— Да. — Веки одобрительно смыкаются. — Пусть он останется доволен. И вами в том числе. Это серьезный и нужный человек. Но! — Чан Ванли откидывается в кресле; тень абажура скрывает его, и видны лишь темные провалы глазных впадин и угроза в них. — Никаких посторонних бесед. Вы врач и только врач!
— Но именно так и обстоит дело, — пытаюсь сострить я.
— Я очень доволен вами, — звучит в ответ, и маятник спины снова выносит восковое лицо и кисть с сигаретой в конус света. Дым торопливо бежит в нем мелкими тающими волнами. — Вы поставили на ноги двух моих парней, а я думал, им не выкарабкаться. Верные, прекрасные парни. А… вот что хотел спросить… У вас какие-то странности в отношении женщин. Или вы… однолюб? Не стоит, право… Пора бы… У меня есть пара милых танцовщиц. Одна — вьетнамка… Ею можно любоваться часами. Я пришлю ее…
— Уверяю вас, что…
— А не надо уверять. Это — подарок старшего брата, и не принять его… Затем, знаете… мне нужен, вернее, нужны морально здоровые люди, неврастеников презираю. И еще. Хьюи — бывший христианин, ваш уборщик… ну тот, индус, — вишнуист…
— Я приму обряд посвящения в перу в любой назначенный мне день, — откликаюсь я.
— Далее. Вы читаете лекции в университете и у вас что-то… какой-то конфликт?
Ход примитивный, но я изображаю замешательство, дабы старая гиена насладилась им, полагая, что устрашила меня показухой своего всеведения.
— О, чисто научные расхождения во мнениях с коллегами. Многие, знаете ли, не признают гомеопатию, а поклоняются исключительно хирургии. То есть тому, где результат налицо.
— Но мы можем убедить их…
— Это излишне, благодарю.
— Ну… смотрите сами.
Чан Ванли бережно гасит сигарету и берет золотой карандашик. Пухлые шторки век скрывают глаза, голова подается вбок, замирая на вытянутой шее, будто он прислушивается к неразличимому звуку, а лицо внезапно начинает принимать выражение сладостного, почти бешеного восторга.
Чан Ванли уходит во вселенную самого себя.
Аудиенция закончена. Я, почтительно пятясь, отступаю к двери — идеально черной, ибо свет не достигает ее, распадаясь вздорно по стенам-шкафам. На ум приходит чье-то, вероятно из книги: «Черная дыра» — выход в иной космос, иной космос…
— Ваша… эта… история, — сообщается мне на прощание из вселенной Чан Ванли, — печальна, но она подала мне… Ладно, идите.