— Пессимизм, Юуки, признак ума здравого, но не всегда далекого…
Мне не хочется споров, тем более я чувствую растущее в ней озлобление, должное привести к колкостям, к ссоре и, наконец, к утреннему ее звонку и похмельным извинениям.
— Насчет пессимизма — это твое открытие, значит…
— Мое открытие, Юуки, в том, что все вселенские умозрения еще более праздный эксперимент. И перейти к ним можно и вправе, когда познал хотя бы один закон бесконечной гармонии одной планеты, хотя бы одну ее взаимосвязь. Пожалуйста: растение и человек. Низшая трава, способная спасти или убить топчущего ее мыслящего. Ну и нет числа примерам. Медицина по крайней мере предоставляет их в избытке. Так что в ней так же имеется смысл. И куда более глубокий…
— Ну, старая песня… Я пойду.
— Подожди, Юуки. Теперь… у меня просьба. Она покажется странной, особенно после всех этих наших рассуждений… Но все-таки выслушай. Есть один человек. У него, видимо, смысл, в чем-то похожий на мой… Смешно. Ну, скажем, так: он хочет работать в клинике. Пусть он якобы будет тебе знаком. Больше того — именно ты его и рекомендовала. Так я скажу Чан Ванли. Иначе кандидатура вызовет сомнения, ты ведь знаешь — шеф подозрителен, а тут…
— Все же я выше тебя. Ты до сих пор с этими червями в куче дерьма.
— У каждого своя дорога, Юуки.
— По-моему, твоя дорога… лабиринт. И ты в нем как муравей. Сплошные тупики.
— А у тебя? Какая у тебя дорога?
— Эскалатор. Как в метро. И… надеюсь, он движется вверх, к свету. А может, к какому-нибудь поезду… Ну, пока!
…И все же она была добра, благородна, умна и несчастна. И любила меня. Пусть недолго. Пусть миг. Но любила. А я ее — нет. Прости, Юуки. Прости за то, что эта встреча была тебе нужна, а мне…
Дымная голубизна просветов в веере налезающих друг на друга лощеных башен была небом, и где-то в ней яростно и невидимо катился клубок солнца, и прощальная тайна его падения за горизонт ровной янтарной тенью застилала город с цветастым однообразием человеческого муравейника, встревоженного наступающим мраком, бестолково ожившего перед ним и ощутившего в этот час заката досаду привычной потери, смутную неотвратимость конца всего.
И я был тоже причастен к тому, что происходило с миром, и тоже утрачивал день, и время постепенно убивало и обкрадывало меня. Меркли мельтешащие краски толпы; ее одежды, волосы, браслеты, лица текли, то исчезая, то воскрешаясь в свете витрин, рекламных иероглифов и лавочных лампад.
Многоголосая неразбериха запруженного машинами, велосипедами, моторикшами пространства, бензиновый угар, запах цветочных гирлянд, жареного арахиса и рыбы — все это на мгновение заполонило «Тоету» и тут же оборвалось масляным щелчком дверцы.
Теперь слева от меня сидел человек. Тридцати лет, худощавый; небольшого роста, внешне — образчик примерного служащего солидной фирмы, кропотливого созидателя жалкой карьеры. Вежливое, равнодушное лицо, напомаженные волосы, ухоженные ногти, серый костюм, лакированные башмаки — все будто только из магазина.
— Мистер Робинс сказал, что…
— Да, я ждал вас.
Неба не было. Кишение толпы. Капоты и багажники. Фары. Призраки за зеркальной чернотой ветровых стекол.
— Мое имя — Тун. — У него был монотонный голос робота.
— Путь из Тибета на север очень сложен, — сказал я неожиданно с чувством. — Очень!
— Я прошел необходимый курс, изучал карты… — Он коснулся подрагивающей щеки. — Так что это как раз… не проблема.
— Хорошо, я представлю вас главе братства как полезного мне человека, но — при условии, конечно, медицинского образования…
— Я — анестезиолог. Гомеопатию тоже знаю, но так… на уровне… Ну, невысоко над уровнем моря…
Эта его попытка привнести юмор мне понравилась.
И тут узнался магазинчик, где покупал вместе с Элви кольцо ей. Золотое колечко с кружком из вкраплений бирюзы и таким же бирюзовым крестиком внутри круга. Старый, добрый символ… Это был ее камень, бирюза. Кольцо мне вернули. Тогда, в больнице… Зайти в магазин? Просто так…
— А в Тибете у вас… плантация какая-нибудь?
— Вот что. Моя бывшая жена… Юуки… она японка… Тоже врач. Нас познакомила она, ясно? Ну, а вы в трудном положении, без работы…