По отношению ко мне Сухой Бамбук являл стылую, флегматичную предупредительность и такт, как капитан боевого корабля к партикулярной персоне с полномочиями. Остальные братья-разбойники воспринимали меня с равнодушием, за которым, однако, угадывалось и некоторое пренебрежение: я не входил в их круг, был безоружен и бесполезен, как навязанный против их воли балласт. Наконец, я был интеллигентен, я шел тропою лани, а не тигра, и интересы наши принципиально не совпадали.
Осложнений с рюкзаком Туна, по счастью, не возникло. Крестьяне из тибетской деревни, собиравшие травы, признавали товарный расчет и несколько тюков с утварью, консервами и одеждой, где скрывалось все необходимое, особых придирок не вызвали, хотя неудовольствие по поводу лишнего груза наблюдалось немалое.
По неписаному закону вояк всех категорий, времен и народов Туна в отряде сочли младшеньким, бандитом начинающим, без стажа, и посему приходилось ему нелегко: работы с погрузкой и разгрузкой, мытье посуды, стряпня, тычки, насмешки, унижения — все это отпускалось новичку со всей полнотой и щедростью волчьих душ ветеранов. Но он был невозмутим и безропотен. Его согревала и возвышала тайна, а то, что творилось вокруг, было не более, чем возней темных, самодовольных болванов, мерзких в зле и убожестве своего пребывания в природе.
— Если ты еще раз сядешь на мою койку, парень, у тебя сильно изменится внешность…
И Туну демонстрируется классически скошенный, словно из руководства по каратэ, кулак, что украшен четырьмя тонкими позолоченными колечками. Кулак стреляет растопыренными пальцами, открывая нечистую ладонь, и я вижу загнутые к ней стальные когти, приделанные к каждому из безобидных колечек.
Конфликт устраняет Сухой Бамбук. Удар пятки в плечо, и брат с кастетом лежит на полу, кряхтя от боли.
— Если ты хочешь поссориться, сначала спроси разрешение у меня, — говорит Сухой Бамбук, одной рукой приподнимая поверженного за ворот, а второй — доставая из-за голенища сапога стилет, что упирается острием в живот провинившегося.
Вместо рукояти у стилета — прямоугольная скоба с завитками курков. Палец Сухого Бамбука нажимает курок, и из центрального лезвия веером выщелкиваются еще шесть, а затем плавно убираются обратно.
— А если забудешь насчет разрешения, — втолковывает Сухой Бамбук сонно, — эта штучка сильно испортит внешность твоих внутренностей. Господин Тао — хороший врач, но он вряд ли поможет тебе снова стать счастливым. Верно, господин Тао?
— Да, — подтверждаю, — случай будет серьезный, — раздумывая, смогу ли в критической ситуации свернуть жилистую шею Сухого Бамбука.
Производственные отношения в условиях феодального капитализма под лозунгом коммуны, во имя торжества ее.
Мы минули долгий, изнуряющий путь. Многодневная качка на крадущемся вдоль побережья суденышке, бесконечная рыба и водоросли на завтрак, обед и ужин; наконец — материк. Два самолета. Тошнотворный, насыщенный испарениями таиландских джунглей воздух, жирная земля и жирная зелень, ряска болотистых прудов и торчащие из ее изумрудных ковров головы буйволов, спасающихся от зноя. Повозки и те же, запряженные в них буйволы, словно облитые грязным молоком, с крашенными охрой рогами; влажная жара, насквозь потные, душные куртки, боязнь насекомых и гадов, кишащих вокруг; боязнь людей, стреляющих здесь без предупреждения и очень часто — без какой-либо причины; нищие деревни, голодные коричневые толпы крестьянской бедноты в лохмотьях; язвы, вздутые животики детей, искалеченные голодом и трудом узловатые спички конечностей — именно конечностей, а никак не рук и ног; все это перемежалось, будто в чудовищном калейдоскопе, пока мы не достигли замаскированного в баньяне ангара, где находился вертолет.
Поползли от вибрации двигателей тюки и автоматы по металлическому в пуговках заклепок полу, и кошмар земли отдалился, став салатовыми, бежевыми и голубыми пятнами воды, земли, зелени, и я проникся блаженством души, воспаряющей из грязи плоти…