Сухой Бамбук в костюме и дурацкой соломенной шляпе прилизанным хищником скучал на стуле в углу и, паралитически выставив ноги, гипнотизировал себя антрацитовым блеском штиблет. Цивильная одежда была для него подобием гипса, и сейчас, жмурясь на глянец гуталина, он, конечно же, вспоминал подпыленное голенище удобного сапожка и легкую безрукавочку, что так славно потакала игре мучимых нерастраченной энергией мышц.
— Я все знаю, — доложил мне Чан Ванли смиренно. — Вы все — подлецы, предатели и негодяи. Я же чересчур добр к вам… был! Вы станете оправдываться… Так. Хорошо. Послушаем. Как выглядит дело с вашей точки зрения? Интересно.
— Мы прилетели, — с уважением начал я. — Расположились в монастыре. Хьюи устроил гулянку. Все перепились, играли в карты… Тун тоже… Кто-то облил его томатным соусом…
— Соком, — поправил Сухой Бамбук тупо.
— Существенная деталь, — сказал Чан Ванли.
— Соком, — согласился я. — Я в это время спал… Ну, он отправился к озеру. Очевидно, был пьян, утонул…
На лице Чан Ванли проступила скука. Он дернул шнур звонка и негромко сказал в сторону приоткрывшейся двери:
— Хьюи сюда…
Вошел Хьюи — бледный и скромный. Многократно кланяясь. В шортах. С испуганной улыбкой.
— Брат Тао, — произнес Чан Ванли, размышляя о чем-то отвлеченном. — Сегодня вы зашьете этому псу таблетки. Полагаю, они в значительной степени повлияют на его контакт с рюмкой. И горе будет тебе… — Он вяло погрозил пальцем подобравшемуся, потному от страха Хьюи, — если ты посмеешь избавиться от них! Сегодня же… вы поняли, брат Тао?
— Если сегодня же — он умрет, — посмел возразить я. — Операции такого рода предшествует некоторый период: десять дней; организм должен очиститься, иначе…
— Прекрасно. Десять дней.
— У тебя будет высокая температура, — предупредил я затравленно кивающего Хьюи. — Я введу лекарство, и полторы недели ты не сможешь подняться с постели…
Чан Ванли, слушая, умиротворенно прикрыл глаза.
— Но, господа… — лепетал Хьюи, ползая у шефа в ногах. — Я не буду и так… Я боюсь!
— Убрать этого, — вскользь проронил старец в сторону двери, и Хьюи сноровисто вытащили под локотки вон.
Мерцающими камнями перстней Чан Ванли бережно коснулся лба; замер, страдальчески смежив веки, будто оглушенный приступом головной боли; затем сквозь растопыренные пальцы как бы испуганно воззрился на нас. И — начался театрализованный фарс разноса.
— Погиб человек! Наш брат! — вскричал Чан Ванли патетически. — И виноваты в его смерти вы! За что я вам плачу? — безответственные дармоеды! У одного — понос, у другого — только и мысли, чтобы приложиться к бутылке; у вас, брат Тао, вовсе хроническая эйфория, плевать на все… Н-не понимаю. Вы были обязаны взять командование на себя! Пресечь пьянство! Зачинщиков наказать!
— Но каким образом, позвольте…
— Молчать! Что? Каким образом? Расстрелять! Да! И я бы одобрил! А ты? — Он вывернул ладонь, целя ею как клинком в понурого Сухого Бамбука. — Как ты посмел оставить группу? Ты не имел никакого права болеть! Потом что за болезнь — понос? Чушь. В вертолете есть пулеметные люки, в конце концов… Неженки, бездельникй, пустозвоны! Кстати, — щепотка пальцев, собранная в острие, теперь указывала на меня, — ответьте, зачем нужен этот Тибет? Я рискую техникой, людьми, я трачу горючее… Хватит, существуют пределы!
— Но откуда брать сырье?
— Найдите агентов. Молчать! Я говорю! Есть люди, умеющие достать все. Лишь бы им платили. И мы будем платить, и это обойдется куда дешевле, будьте уверены! Вы же просто лентяй и никогда о подобных вариантах не думали, вот и все. Теперь — задумайтесь!
Я знал, что беспокоило Чан Ванли… Тун мог оказаться жив, и его встреча с властями…
— Затем вы плохо осмотрели берег… — продолжил Чан Ванли озабоченно. — Надо было обыскать дно озера… Нет, бестолковые, безынициативные… тьфу! — Лицо его стало угрюмо. — Я наказываю вас… утратой доверия.
— Господин. К вам господин Робинс, — сказал из-за двери на ноте безупречного терпения сытый баритон лакея.
— Вон! Оба! — засуетился шеф. — Эй там! Пусть он войдет… А!.. вы останьтесь, брат Тао.
И появился Робинс. Раскланялся. Посмотрел на меня; при этом один глаз его выражал холодную тревогу, другой — радость, подобающую ситуации.
— Ах, мистер Тао! — развел он руки, как краб. — Я так хотел поговорить с вами, но вы отсутствовали… А сегодня я улетаю. Обстоятельства… Впрочем, обязательно заеду попрощаться. И возьму заодно лекарство. Если, конечно, вы его приготовили. То… — Он выждал паузу, — тибетское. Успокаивающее, хе-хе…