— Возьми у Хьюи.
— Он очень пьян, господин… Он лежит на полу, спит…
— Ты можешь не спрашивать у него разрешения, Катти.
Вот и утро. Тонкая оранжевая полоска рассвета, будто кто-то небрежно, наискось приклеил ее к горизонту. Как темно и тревожно вокруг. Как одиноко. И все это в шорохе листьев, и в сырой траве, и в ветерке, воровски шмыгнувшем мимо лица, и в колодезном, мертвом всплеске воды в бассейне, в эхе его, похожем на сорванный вскрик…
Метрономом стучит мыслишка в воспаленной от бессонницы голове, вернее, обрывок фразы, и нет ей завершения и смысла:
«Все по-прежнему, все по-прежнему, все…»
Как ручей переливается через препятствие, чтобы течь уготованным руслом, я ощущаю гулко, пусто и глубоко, что испытание кончилось, и кончилось высшим благом, несравнимым ни с каким иным, потому как все обретено вновь; и маски, и мечта возвращения на привычный путь сбылась, и меня снова ждут цветы, созерцание и власть исцеляющего. И я стараюсь забыть о входах и выходах, связующих тот мир, что во мне, и что создан мною, с миром, общим для всех.
Безотчетно и непонятно мое уныние. Прочь его! Мне не на что сетовать. Я дарую страдающим счастье здоровья, я человек Добра, и могу сказать себе так, и не обману себя. Значит, я достиг многого.
Будда из той сказки, что отрекся от бессмертия во имя людей, — высший Будда. Нет, я, конечно, не он. Но мы близки, и он бы заговорил со мной.
Но откуда же это смятение, эта тоска, вопрос «зачем»? У меня же есть смысл: врачевать, постигая природу сущего, как у многих есть смысл в наживе, служении, политике, грабеже…
Я отхлебываю вчерашний — холодный, густой кофе, и от него — горечь комом, и я сглатываю этот ком…
Скоро день. Дела. Больные.
Что-то должно перемениться. Мне хочется, чтобы что-то переменилось. И не хочется, ибо есть страх перед этим. Нет, не хочется. Зачем?
1982
Юрий Никитин
ГОЛОГРАММА
1
У редакции Белова встретил спецкор Валиев и застенчиво спросил, не имеется ли у заведующего отделом информации небольшого счета в швейцарском банке. Жены, мол, нет, пьет и курит товарищ заведующий умеренно — пора бы и о счете подумать.
Белов молча достал два рубля и протянул их спецкору. Прошлый раз, когда Гафуру нужны были деньги, он спросил Белова, не его ли разыскивает Инюрколлегия?
В дни зарплаты на спецкора Валиева можно было продавать билеты. Получив деньги, он несколько минут мечтательно смотрел на них, потом раздавал до копейки и опять занимал.
Белов как-то увидел эту процедуру и подумал, что его помощник занимается явно не своим делом. Не радиожурналистика, а пантомима — вот его истинное призвание, подумал Белов.
— Как там, наверху — дует? — спросил он, открывая дверь.
— А-а, — отмахнулся Гафур, — как всегда. Все не так, всех разогнать без выходного пособия. А тебя в первую очередь, потому что на летучки не ходишь. Зайди к главному.
Дом, в котором помещалась редакция радио, был ровесником века. Когда-то здесь туда-сюда сновали бородатые геологи, еще раньше скрипели перья и гремели счеты, а теперь все это объединилось — сновало, скрипело и гремело одномоментно.
На второй этаж Белов прошел незаметно для курильщиков и открыл дверь с табличкой «Донченко А. И., главный редактор».
— Доброе утро, Александр Иванович!
— Кому доброе, а кому и нет. — Главный сидел за массивным столом и что-то писал. — Тебе выговор. А может быть, и строгий. Вот.
— Спасибо. А за что хоть?
Главный поднял глаза и посмотрел куда-то мимо Белова.
— За столовую, которую ты открыл вчера на газоконденсатном… Вот. С утра из обкома уже звонки. Не хотели открывать вчера эту столовую, а рабочие услышали твою информацию — и давай открывай! Вот.
— Ну, так открыли?
— Открыли, конечно. Но хотели торжественно, с ленточкой…
— Так мне за ленточку, что ли, выговор?
— Ты дурачком не прикидывайся! Сейчас вот объяснительную в обком писать буду. Не знаю, чем все еще кончится. А то вот положишь мандат на стол и пойдешь солнцем палимый.
Александр Иванович до страсти любил преувеличения. Преувеличивал он все: собственную значимость, ошибки своих подопечных, достоинства приятных ему людей… На летучках говорить он начинал размеренно и тихо, но присутствие публики постепенно возбуждало его, сладострастно щекотало какой-то центрик в мозгу, где до времени дремали ораторские способности. Александр Иванович весь напрягался, лицо его краснело, руки расчищали путь словами — он витийствовал.