Бэт вошла тихо, словно боясь потревожить спящего.
— Пойдем, — сказала она.
В ее комнате горели свечи и пахло хвоей.
Они стояли друг против друга.
— Здравствуй, Пол! — сказала она. — Я очень ждала тебя. Спасибо, что ты приехал!
Он почувствовал какую-то неловкость от всей этой торжественности.
Он обнял ее.
— Ты мой любимый? — спросила она.
— Да, — ответил он.
— А я твоя любимая?
— Да.
— И так будет всегда?
— Да.
— Вы говорите неправду, мой милый. Так будет сегодня и еще девять дней.
— Я сочинил для тебя стихи, — сказал Белов и прочитал ей двустишие, придуманное в самолете, — про деньги и хлеб с медом.
— Чудесные стихи! — воскликнула Бэт. — Ты и вправду их сам сочинил?
— Нет, конечно. Ты разве не заметила, какой изящный стиль.
— Заметила, поэтому и спросила. Ты не похож на поэта.
— Спасибо, — сказал Белов. — Хорошие хозяева мне попались. Один говорит, что я не похож на нахала, другая — на поэта. На кого же я похож?
— На одного человека, которого я люблю. Пол, откуда ты знаешь эти стихи?
— От верблюда, — засмеялся Белов.
— От верблюда, — переспросила она. — От какого верблюда?
— У нас такая детская присказка есть: «Откуда?» — «От верблюда». — Он сказал это по-русски и перевел затем.
— Аа-а, — улыбнулась она, — детский стишок. Понятно. Пол, научи меня говорить по-русски…
— Это не так просто, как тебе кажется. — Он совсем не был готов к такой просьбе.
— Я буду стараться. Ну хоть немного, — не унималась она. — Ты что-нибудь говори, а я буду повторять…
— Ну ладно, повторяй, — сдался он. — Я — дурочка.
— А что это?
Он перевел.
Она от души расхохоталась.
— Ты прав. Это первое, что надо выучить и хорошенько запомнить. Как тебе мои родственники?
— Очень гостеприимные и симпатичные люди. Я думал, все будет гораздо официальнее. У Джорджа, по-моему, какие-то неприятности?
— У него постоянная неприятность — собственный характер. С ним как на вулкане — не знаешь, что он выкинет. Не обращай на него внимания.
— Ладно, — сказал Белов. — Я буду обращать внимание на одну тебя.
8
Бэт проснулась раньше него, успела похлопотать на кухне и заглянула к нему, когда он делал зарядку, если зарядкой можно назвать ленивое размахивание руками и ногами.
— Привет! — сказала она. — Ты что, исполняешь ритуальный танец?
— Да, — подтвердил он. — Сейчас начнется самое интересное — приношение жертвы. Иди сюда.
Он бросился к ней, но Бэт успела выскочить за дверь.
За завтраком она сообщила ему распорядок дня: прогулка по городу, обед в ресторане, а дальше — на его усмотрение.
Бэт вывела «вольво», и они нырнули в знакомый туннель.
Город, похоже, был специально создан для того, чтобы, находясь в нем, человек одновременно чувствовал и свое величие, и свое ничтожество.
Приезжая в Москву, Белов нередко представлял себя каким-то еле видимым и, возможно, совсем ненужным винтиком гигантской машины, которая размеренно и неотступно делала свое дело.
В безликой толпе он шел иной раз гораздо дальше, чем ему было нужно, словно взятый в плен этой толпой и сам кого-то ведущий за собой.
Но впереди была свобода: кончалась улица, и людской поток растекался ручьями.
Здесь же наваливалось другое ощущение. Как будто тебя стерегут серые исполины. Как будто ты в обуви на два размера меньшой. Как будто…
Но это был Город! Непонятный, непривычный, чужой — но Город!
Раньше Белова почему-то смешила избитая, как боксерская груша, фраза — город контрастов. Ему казалось, что человек, впервые сказавший ее, был не очень доброжелательным, даже злым. Или не очень умело отрабатывал свой хлеб.
И теперь, озираясь по сторонам, чувствуя в душе восторг и смятение, Белов не мог придумать для этого города другого, более емкого и точного слова.
В Манхеттене он видел дом с колоннами и швейцаром у подъезда. Золоченая ливрея, холеное, надменное лицо. Белов подумал, что к нему и подойти-то страшно. Слева и справа от него какие-то люди в униформе терли щетками тротуар. Он смотрел неотрывно на дом, на швейцара и ждал, когда же наконец подъедет карета, но вместо нее неслышно подкатил семиметровый лимузин, и из него выпрыгнула белесая девчонка в спортивной куртке с капюшоном.
А метрах в ста от дворца он увидел собачью конуру, сколоченную из разноцветных фанерных листов, и небритое, заплывшее лицо, и размашистую надпись на щите: «Я всем доволен».