Белов немного понял из вдохновенного монолога Джорджа, но методично кивал и смотрел на часы. Эта тактика сэкономила ему по меньшей мере минут сорок.
Бэт читала, когда он зашел в ее комнату. Он заглянул в книгу.
— Про любовь?
— Да… Это ваш Тургенев. — Она очень смешно произнесла фамилию.
— Я видел одну старую киноафишу. Там было написано: «Ася». Любовный боевик из жизни писателя Ивана Тургенева».
— По-моему, это не боевик, — серьезно сказала Бэт. — Это скорее грустная история. Я люблю вашу литературу.
— Бэт. — Он встал и отошел к окну. — Я хотел спросить…
— О чем?
— Что с твоей мамой?
— Она больна. И лежит в клинике. — Его поразил не сам ответ, а холодно-равнодушный голос Бэт.
— Что-нибудь серьезное?
— Нервы…
— Я, наверное, не вовремя приехал?
— Нет, нет… Она уже второй год там. Может быть, сменим тему?
— Да, — ответил он. — Извини.
9
Он уходил от нее с каким-то неприятным осадком на душе — без вины виноватый — и все же чувствовал при этом, что, может быть, и не в нем дело, а в чем-то ином, чего он не знал.
Но утро оказалось действительно мудренее вечера. Они долго сидели за столом, потом перешли в ее комнату и там еще пили кофе, и Бэт без умолку говорила о Тургеневе.
Вчера Белов, взяв книжку, мельком прочитал несколько предложений и чуть не расхохотался, увидев совсем не смешную фразу: «What’s happened? — asked Gagin».
Гагин, конечно, мог поинтересоваться: «Что случилось?», но это «What’s happened», хотя и дословно переводило вопрос, было чем-то другим, так же как и сам Gagin.
— А тебе нравятся герои Тургенева? — спросила Бэт.
— Очень, — сказал он. — Только бы им туго пришлось сейчас.
— Да, — согласилась она, — ты прав. А нам бы там как пришлось?
— Ну, мы бы не растерялись, — предположил он, сам не зная, что имеет в виду.
— Это страшно, — сказала Бот. — Это так выматывает — все время быть наготове…
— У тебя не американский характер. Ты слишком мечтательная и впечатлительная.
— А у тебя, похоже, не совсем русский. Ты слишком практичен.
— Я? — удивился Белов. — Практичен?
Потом она взялась за отца, хотя тот мало чем напоминал тургеневских героев. Со слов Бэт мистер Хейзлвуд предстал перед Беловым начисто лишенным каких-либо пороков, что само по себе выглядело подозрительным. Впрочем, по тем немногим фразам, которые сказал мистер Хейзлвуд в присутствии Белова, он по меньшей мере оправдывал одну из оценок своей дочери — насчет того, что никогда не вмешивался в их с Джорджем личную жизнь.
«Мой тоже не вмешивался», — подумал Белов.
Странное, даже самому ему непонятное чувство возникало где-то внутри его всякий раз, когда он вспоминал отца. Мать ужасно сердилась при этом и начинала ругать сына за какие-то совершенно не имевшие отношения к разговору дела — те, о которых он либо давно забыл, либо впервые слышал.
Нет, не унылая обездоленность и не язвительная злоба владели им в те нечастые минуты, что он думал об отце.
К нему тихо подкрадывалась и проникала неслышно в его душу не похожая на себя, переодетая и размалеванная радость, что именно так все и вышло, что кто-то, дав ему жизнь, собрал мешок и тронул к вокзалу, и за двадцать лет ни слухом ни духом не напомнил о себе, убив в себе своего сына, отделив его навсегда от себя без причины или умысла, освободив его от тяжких пут авторитета и притворной почтительности, открыв перед ним дверь и пинком втолкнув его в мир, — и теперь, большой и окрепший, знающий, что почем в этом мире, он, брошенный и нелюбимый, думал об отце с какой-то непонятной симпатией, без торжества и гордости за себя, без всего того, что возвышало бы его самого и унижало отца…
Вечером они втроем поехали на концерт. Бэт выглядела шикарной и недоступной — полгода назад Белов ни за что не решился бы подойти к ней такой. Они с Джорджем походили сейчас больше на телохранителей титулованной особы, чем на кавалеров.
В зале курили и пили. Стены, опоясанные, как в баре, стойкой, подмигивали разноцветными глазами-лампочками, и люди, стоявшие толпами в широченном проходе, казалось, танцевали.
Откуда-то из-под пола неслась музыка, и во всем этом — в бокалах с вином, в мигании света и в подпольных ритмах — уже была какая-то своя завершенность, и можно было только удивляться, зачем открывается занавес…
Белов сидел слева от Бэт и плохо слышал из-за шума, который не стих, а усилился в момент открытия занавеса.