На разминке он сделал поначалу несколько неудачных проходов под щит, пока не услышал ласкающее слух шуршание сетки.
Играли на одно кольцо, экономя время и силы. Джордж неплохо держал мяч, и броски у него шли.
Белов начал лениво, подолгу стуча мячом об пол, пристреливаясь издалека.
Джордж потихоньку набирал очки, и на перерыв они отправились при веселом для него счете 28—22.
— Ты специально злишь его? — спросила Бэт.
Белов улыбнулся и покачал головой.
— Тогда ты специально злишь меня, — сказала она.
Мистер Хейзлвуд пронзительно свистнул и пригласил игроков на площадку. Бэт включила секундомер.
Белов сравнял счет на первой же минуте. Три броска — и Джордж заскучал. Проход под щит для него закрылся: Белов атаковал его чуть ли не в центре поля, вынуждая останавливаться и бросать метров с шести, а снайпером Джордж не был.
Белов вдруг почувствовал себя прежним: юрким, взрывным, легким. Он бросал из любых, самых неудобных положений и, первым успев к отскочившему от щита мячу, в прыжке, кончиками пальцев переводил его в кольцо. Он держал мяч за спиной и даже вспомнил свой старый трюк: остановился перед Джорджем и бросил мяч за голову, и Джордж, поддавшись на уловку, метнулся вперед, наперехват, но Белов завел руки за спину, и оранжевый, как апельсин, шарик будто приклеился к ним, а Джордж, проскочив метра три мимо Белова, растерянно крутил головой, еще ничего не соображая. «72:44» — объявила Бэт, сдерживая улыбку.
Победу Белова праздновали дома. Мистер Хейзлвуд сказал, что получил истинное удовольствие от его игры во втором тайме, а своему сыну посоветовал более тщательно выбирать себе впредь соперников. Белов объяснил свой успех разницей в росте между ним и Джорджем, но мистер Хейзлвуд сказал, что у него есть глаза и он немного разбирается в баскетболе. Эти взаимные уступки раздражали Джорджа не меньше, чем само поражение, заметил Белов.
Зато Бэт ликовала. Она даже умудрилась за разговорами приготовить праздничный обед, и Белов чувствовал себя именинником.
После долгих раздумий Джордж наконец решил, что его молчание выглядит не совсем красиво.
— Ну, вы не будете отрицать, что в целом наш баскетбол сильнее? — спросил он не совсем к месту, когда они уже сменили, по выражению Бэт, пластинку.
— Не знаю, — сказал Белов. — В целом, может быть, и сильнее. А как быть с Мюнхеном?
— Олимпийские игры — не показатель. Там были любители. А у нас еще есть профи.
— У канадцев тоже были профи, которыми нас пугали. А в 72-м году при первой же игре из них пух полетел…
— У вас играют солдаты, и они выполняют приказ.
— А вместо клюшек у них автоматы? — засмеялся Белов. — И в спорте та же песня — русские идут! Бы как дети: нарассказывали вам сказок — вы и голову в плечи. Пора бы взрослеть… А солдаты у нас действительно играют — и в хоккей, и в баскетбол, и в футбол. Надеюсь, вы не против?
— Мне трудно с вами спорить, — сказал Джордж. — Вы журналист, и это ваша профессия — дурачить людей. Я ненавижу всякую пропаганду. Она насилует сознание.
— Ты мог выражаться и поделикатней, — заметил мистер Хейзлвуд. — Я бы на месте Пола обиделся. Извините его, Пол. Он погорячился.
— Ничего, — сказал Белов. — Откровенность — не конфета. Джордж, хотите, я вам спою русскую песню? — неожиданно для самого себя спросил он.
— Да-да, — ответил за сына мистер Хейзлвуд. — Я никогда не слышал русских песен.
Белов зачем-то придвинул стул — а, понял он, чтобы положить локоть на стол, — взъерошил волосы и, чувствуя на себе взгляды: насмешливый — Джорджа, пытливый — мистера Хейзлвуда, подбадривающий — Бэт, совсем смутился. Он не знал, что петь.
Но вдруг он поднял голову, посмотрел поверх всех на темневшее впереди окно и затянул, судорожно улыбаясь: «Ой, мо-ро-з, мо-роо-з, не мо-ро-зь меня. Не мо-роо-зь ме-няа, мо-е-го ко-ня…»
Он пел ее так, как пел когда-то дед со своими донскими дружками за рождественским столом, — сухие, суровые старики со слезящимися глазами, с аккуратно постриженными седыми бородами, с открытыми лбами, одетые уже по-городскому и закрученные-заверченные этой городской жизнью, а рядом сидели их жены — вечные труженицы, покорные сильному, а слабых они и на порог не пускали, прожившие с мужьями по полвека, умевшие любить их и прощать, и все это вместе — и люди и песня — было красиво и трогательно до слез.
Но удивительное дело! Никогда еще и нигде не чувствовал Белов так остро и так отчетливо не понимал этой песни, как здесь — за тридевять земель от родного дома, сидя среди чужих людей, не знавших ни одного русского слова.