— Это Элизабет Хейзлвуд, — церемонно представил он девушку. — Можете звать ее Лизой.
Бэт отчаянно улыбалась, не зная, что сказать.
— Да что же мы здесь стоим-то? — спросила бабуся. — Пойдем, милая! — и повела Бэт во двор.
Пока они распаковывались и купались под душем — беловское кривобокое произведение в углу двора, — об их приезде узнали все, кому это было интересно. Похоже, что каждый дом в радиусе ста пятидесяти метров отправил на встречу своего полномочного представителя, и, выглянув в окно, Белов увидел толпу, чинно гулявшую вдоль стола, который уже успели накрыть.
— Ну, теперь держись, — сказал он Бэт. — Сейчас казаки тебя в свою веру крестить будут!
— Пол, я боюсь… — Она подошла к зеркалу и еще раз причесалась.
Начался утомительный ритуал представления.
— Аграфена Матвеевна, Феклина сестра.
— Аверьян Кондратич, второй муж Груняши-упокойницы.
— Миней Василич, Васюнин племянник…
И еще десятка полтора имен с нечетко обозначенной принадлежностью к кому-нибудь из дальних родственников.
— А это Лиза, — сказал Белов, обняв Бэт за плечи. — Она по-русски не говорит, если кто что спросить захочет, я переведу.
С тем и сели за стол.
— Вот сейчас смотри. — Он тронул Бэт за локоть. — По рюмке выпьют и петь начнут, а потом плясать.
— Пол, я есть хочу, — прошептала она.
— Ты чего шепотом? — засмеялся Белов. — Мы тут как глухой с немым. Ешь все, что на тебя смотрит. Это вот пирог с мясом и капустой, — он попробовал и закачал головой: — У-у вкусно! Давай с него начинай. И вот еще, это фирменное донское — взбитые сливки, они называются каймак. Давай сначала выпьем за твой приезд.
— Да ведь за это уже пили.
— А я еще хочу за тебя. И не спорь, а то поцелую.
— Пол, перестань. На нас все смотрят!
— Вот и хорошо! — Он встал и, подняв рюмку, сказал: — Давайте выпьем за мою девушку Лизу, и если вы не возражаете, то я ее поцелую за всех вас.
— За меня не надо, — перекрикивая других, захрипел Васюнин племянник. — Я и сам ишо хоть куда…
— Народ требует, чтобы я тебя поцеловал, — сказал Белов.
— Пол…
— Здесь такая традиция. Хочешь не хочешь, а надо! — И он легонько приподнял ее.
пели за столом, а Феклина сестра со вторым мужем Груняши-упокойницы уже и отплясывали, по-донски приёкивая:
— Про тебя поют, — сказал Белов.
— Как про меня? — растерялась Бэт.
— Целуешь, говорят, горячо. Слышишь: Лиза, Лиза…
— А про тебя там нет песни?
— Есть. Сейчас услышишь. — И, наклонившись к матери, он что-то сказал ей на ухо.
— Ну, будя! — крикнула она, поднявшись. — Еще песни есть.
И первой же запела, подбоченясь:
И каждый, и Белов тоже, словно что-то теснило им грудь или першиной стояло в горле, подхватил песню и с присвистом понес ее дальше:
И не помня как, очутился в центре какого-то изломанного круга и, задрав руки, Белов прихлопывал и мотал головой из стороны в сторону.
Тяжело дыша, вернулся он к столу и, не садясь, обнял Бэт.
— Это народная музыка? — спросила она.
— Да… самая чистая… — Он все еще не мог успокоить дыхание.
— И что же там про тебя?
— Там про коня, который гуляет по широкому полю на свободе. А как его поймают, так и свобода кончится.
— А он кому-нибудь нужен, чтобы его ловить?
— Не знаю. Наверное, кому-нибудь нужен.
— Тогда ему недолго гулять осталось. Мне его жалко. Давай за него выпьем.
— Давай.
— Ну, будь здоров, конь! — сказала Бэт и чмокнула Белова в щеку. Ему оставалось только заржать от удовольствия.
— Ты не хочешь отдохнуть? — спросил он, заметив, как слипаются у нее глаза.
— А это удобно?
— Конечно…
Пуховая постель сделала свое дело — Бэт еле ворочала языком, когда просила его принести что-нибудь попить.
Он вернулся минуты через три со стаканом томатного сока и осторожно поставил его на тумбочку. Бэт уже спала, улыбаясь ему из углубления в огромной подушке…
Гуляли всю ночь — пели, плясали, вспоминали всех и вся. Лишь под утро утолклись.