Белов так и не понял: спал он или нет, потому что не успел он сладко вытянуться, провалившись в перину, как над ухом его кто-то засопел и громко, как дневальный в армии, прокричал: «Подъем!»
Белов открыл глаза и увидел над собой шутника, которого звали Дорофеем Егоровичем и которому шел уже восьмой десяток.
Шутник был умыт и причесан. Белов никак не мог вспомнить, кем он приходится ему.
— Давай, казак, подымайся. На том свете отоспимся, — сказал Дорофей Егорович. — А твоя без задних ног дрыхнет. Погутарим, пока бабы не прискакали.
День уже набирал силу. И закрытые ставни не могли удержать свет, упрямо лезший во все щели. Белов зевнул и стал одеваться.
— Доброе утро, — сказал он матери.
— Это тебя дед Дороша, что ль, разбулгачил? — вместо ответа спросила она. — Черт старый, и поспать не дал.
— Ты своим делом занимайся, милая, — как таракан, неожиданно возник перед ней дед Дорофей, — а мы с Павлом сами разберемся.
Белов взял полотенце и пошел в душ. Материна делянка была огорожена изгородью и содержалась вполне по-хозяйски.
Дорофей Егорович потирал руки и щерился.
— Может, разбудим, — кивнул Белов на спальню.
— Не надо, пускай себе спит. — Материн нагоняй не прошел для старика даром. — Она, может, Америку свою во сне видит. А тут проснется — и на тебе мою образину. Греха не оберешься.
— А ты, Дорофей Егорович, на образину-то не очень и похож, — успокоил его Белов. — И чего ты такой красивый?
— Те, Пашка, прямо сватом быть по прежним временам, — рассмеялся старик довольно. — Ишь наговорил. Сивый я уж стал давно, а не красивый. Ты мне вот что лучше растолкуй. Почему у них там баба, скажем, худая, а за пазухой — во арбузы какие! — Тут Дорофей Егорыч сделал несколько преувеличенный жест, сцепив пальцы в полметре от груди. — У наших если спереди заколыхалось, так и в других местах тоже есть, а у энтих как-то по-другому.
— И давно тебя этот вопрос интересует? — спросил Белов. — Не со вчерашнего ли вечера?
— Да ну тебя, Пашка, — обиделся старик. — Не знаешь, так и скажи — не знаю. А че ерундой заниматься. Мне вот дюже знать охота, а спросить не у кого. Ты что же думаешь — я век вечный тут вот с нашими мотрями проваландался? У меня тоже дамочки были — из-под руки смотреть! Мериканки не было, врать не стану, а румынка была… в импиристическую. Меня придавило там чуток, в Румынии-то, ну, я к семье одной и определился. Голоднючий народ был — ой, горе одно! Мамалыга — и весь те порцион. Во… оно. Хозяин — в поле спозаранку, тока темень и прибивала его к дому. А у него дочка была, чуешь, Пашка, дочка у него была.
— Чую, — отозвался Белов. — Будь у него сын, тебе бы и рассказывать нечего было. Что ты в час по чайной ложке цедишь? Понял я, что у него была дочка, само собой раскрасавица, и ты тоже ничего себе казак был. Ну, и нашли вы друг дружку с одного взгляда. Дальше продолжать?
— Да ведь я ж тебе уже рассказывал про энто дело, — огорчился было Дорофей Егорович. — Ну, да черт с тобой! Еще разок послухаешь. Во… А говорили мы с ней, как ты со своей, — тоже по-иностранному. Там, в Румынии-то, какой язык?
— Греческий, — сказал Белов, намазывая каймак на лепешку.
— Во… по-греческому мы с ней, значит, чешем… Тока я с пяток слов всего и запомнил, но уж они у меня от зубов отскакивали. Ну, я ей с утра, значит, как папаша уйдет, — буне джорне, значит, в обед опять с докладом — буне доминаца, ну и на ночь, как водится, — буне сера. Ох и огнявая девка была!
— Ну, гусар! — засмеялся Белов. — Креста на тебе не было!
— Не плети че не надо, — обиделся старик. — Я при кресте всю жизнь проходил. При кресте и дури-то меньше выказывали. Ты вон на девок погляди, ведь че вытворяют. Тока к мужу прибилась, туды-сюды, ан нет — уже и нос воротит. Он мне, говорит, не ндравится. Да че ж с ним год валандалась? Где ж зенки твои лубошные были? Оходить бы тебя осклябиной — сразу небось пондравился бы. У нас, бывало, приведут тебя к сватам, так девку тока вприглядку и увидишь. И то — в пол уставится и сидит, как оглоблю проглотила. А потом по полвека жили да жалели друг дружку. Мы вот, помню, пришли к сватам, ну там, со всеми причиндалами, то да се, а на меня молчун напал, ну, враз онемел. Пелагею мою в горницу вывели, мне бы че такое путное завернуть, а я не хуже столба. Папаня меня толкает: «Ты, Дороша, округлил бы словечко…» Ну, я и округлил… «Хата, — говорю, — у вас совсем никудышная. Сгореть бы пора». Пелагеюшка-то как прыснет! Я думал: от смеха зайдется. А вот дед твой натуральный кудесник был…
— Давай про деда, — подзадорил старика Белов. — Что он там вытворял?