Звездам стало до того неловко за эту несдержанную пару, что они тускло блеснули от беспомощности и скрылись с глаз. И правильно сделали, потому что к реке, обнявшись, спускалась еще одна парочка.
— Раздевайся, — сказал Белов. — Сейчас начнем.
— Отвернись. Я купальник надену.
— Нет, — сказал Белов. — Никаких купальников.
— Ну, Пол.
— Так положено.
— А вдруг кто-нибудь придет сюда?
— Разве что водяной — на тебя взглянуть.
— Я не буду. И не приставай ко мне. А ты что будешь делать? — спросила она, не выдержав его укоризненного взгляда.
— Раздевайся, потом узнаешь.
— Только ты отвернись. Я скажу, когда можно будет.
Он повернулся, как только услышал плеск воды.
— Мисс Хейзлвуд, — спросил он, — вы готовы?
Бэт вскрикнула и бросилась в воду.
— Ты обманщик, — крикнула она, отплыв от берега. — Ты любишь подглядывать за девушками.
— Люблю, — сказал он. — А кто не любит? Мисс Хейзлвуд, сегодня у вас знаменательный день.
— По-моему, сейчас ночь, а не день.
— Это не важно, — ответил Белов. — Ты молчи и слушай. Мисс Хейзлвуд, вы вошли в эту воду… ну, как ее?
— Что, заело? — засмеялась Бэт.
— Не знаю, как назвать тебя.
— Дурочкой. Потому что умная не стала бы тебя слушать.
— Ну, дурочкой так дурочкой, а выйдешь донской казачкой. Это звание присваивается тебе навечно. Ты обязана теперь быть всегда красивой, гордой, нежной, уметь постоять за себя и при особой нужде даже поколотить своего мужа.
— Вот это мне подходит, — сказала Бэт. — Я думаю, мне понравится быть казачкой. А нельзя ли, пока нет мужа, начать с тебя?
— Не надо спешить. Только ты ему сразу же объясни, что если бьешь — значит любишь!
— Пол, ну можно я на тебе порепетирую для начала? Может, что не так сделаю, ты поправишь. Пол, иди сюда!
Белов разделся и прямо с берега прыгнул в воду. Он хотел сделать это на манер пловцов — выгнувшись, чтобы не уходить глубоко под воду, тем более что у берега было совсем мелко, — но оступился и шлепнулся животом, подняв вокруг себя гирлянды брызг.
— Браво! — сказала Бэт. — У тебя столько талантов!
На берегу он растер ее махровым полотенцем, поверх платья накинул рубашку, но ее все равно трясло.
— Ты хотела рассказать о Джеффе.
— Он приезжал ко мне в мае.
— В мае? В каком мае? Месяц назад?
— Да.
— Ну и что?
— Ничего. Он плохо выглядел. Я… ну, в общем… Нет, ты не поймешь…
— Ты спала с ним?
— Да… Нет!
— Так да или нет?
— Я потеряла голову. Мне было так жалко его. Он обнимал меня, и мы плакали. Он сказал, что ты не должен обижаться на него.
— Я не обижаюсь на него.
— А на меня?
— И на тебя тоже. Я только не знаю, что лучше: когда тебе говорят правду или когда тебя водят за нос?
— Ты сам спросил меня…
— Извини. Это моя ошибка. Ладно, — сказал он. — Не расстраивайся. Это все чепуха.
— Ты серьезно? — Она отстранилась от него.
— Конечно. Вы обнимались и плакали. Кому что нравится. Одни обнимаются и плачут, другие обнимаются и целуются, третьи…
— Замолчи! — Она рывком поднялась. — Тебе очень хотелось оскорбить меня?
— Очень, — сказал он. — И мне наплевать на подробности.
— В конце концов, я тебе не жена. — Она выдавила из себя улыбку.
— К счастью, — сказал он. — Ты забыла сказать — к счастью.
— Дай мне сигарету. И иди поплавай. Только не утони.
— Постараюсь. — И он поплыл, оставляя за собой бугорки брызг.
Выйдя на берег, он почувствовал, что устал. Бэт протянула ему полотенце, и он долго растирался, отвернувшись от нее.
— Иди сюда. Остыл?
— Остыл.
Она внимательно осмотрела его и дала пощечину. С правой руки. Сильную и звонкую.
— Я вспомнила, что я теперь казачка, — сказала она. — Пойдем домой, милый.
16
После завтрака, прямо из-под дерева, с которого падали яблоки, Бэт увели на кухню. Взяли под руки с двух сторон и увели. Белов попытался отбить ее у похитителей, но Бэт сказала, что никогда не видела, как пекут такие пироги, и что ей интересно. Он махнул рукой и пошел следом за женщинами.
Десятки непрошеных ассоциаций и представлений осаждали воображение Белова при одном только слове «пирог».
Он всегда считал, что в доме, где пекутся пироги, должны быть непременно лад и покой.
Сама процедура создания пирога — а он видел ее не однажды — завораживала его своей таинственностью, будто он присутствовал при рождении живого существа.