Мясной пирог был цельным, как запаянным, и обмазанным сверху яичным желтком, а сладкий — чаще всего яблочный — украшался финтифлюшками — накатанными из теста же в палец толщиной хворостинками, по которым потом гуляла вилка, делая на них узоры, похожие на вышивку.
А пекла их бабуся часто, называя всегда «колотухами» или «неудаками». «Опять колотуха вышла», — говорила она, поджимая губы и качая головой. О «неудаках» она сообщала немного радостней. И было это не кокетством пусть старой, но женщины же, а неуспокоенностью мастерицы, которая всегда судит себя своей особой строгостью.
Он вошел в кухню, задев головой притолоку, чертыхнулся сначала от ушиба, а потом рассмеялся. Бэт, закатав рукава клетчатой рубашки и надев передник, месила тесто…
— Чего тебе? — спросила мать.
— Да к кухарке я к вашей… к Лизавете… — сказал Белов. — Ухажер я ейный.
— Иди вон в саду поваляйся. Без тебя тут жара несусветная.
— Пол, ты видишь, чем я занимаюсь? — Бэт повернулась к нему, улыбаясь.
— Вижу, мисс Хейзлвуд. Я уполномоченный регионального профсоюза рабочих пищевой промышленности. У вас есть претензии к хозяевам?
— Никаких, сэр! Они добры и предупредительны. Вы не хотели бы попробовать наш пирог? Он скоро будет готов.
— Ну, если вы так настаиваете, то я, пожалуй, останусь.
— Чего ты к ней пристал? — сказала мать.
— Она меня пирог есть пригласила.
— Еще ни коня, ни воза… Иди яблок набери!
Он вернулся с яблоками и услышал голос, вещавший нараспев и без перерыва: «…и вот он обнял ее и гутарит — поедем ко мне, девонька, на Тихий Дон, у меня там две лавки и три кабака, а привез ее да сажает на лавку — вот, гутарит, одна, а вон другая, а вон три кабака растуть — чуешь, какой я богатый!»
— Это вы про меня тут? — спросил он, выкладывая яблоки.
— Не, — сказала мать. — У тебя и лавки-то нет. Ты еще богаче…
Ему только и оставалось, что молча согласиться.
С пирогом возились еще долго. Бэт перемазалась в муке, лицо ее покрылось испариной — и от духоты, и от напряжения, — вид она имела совершенно не американский. Голову ей повязали ситцевым платком в синий горошек, и называть ее Бэт было теперь как-то смешно — у нее и лицо-то переменилось, стало проще, но веселее.
Белов лишь потом сообразил, что любуется ею, а поначалу думал — просто разглядывает.
И кухарки его рядом с ней помолодели. И ведь ничего — управлялись без переводчика. Великое дело — этот пирог…
Он уложил ее отдыхать после такого «смертельного трюка», а сам вышел во двор.
— Умаялась, бедная, — сокрушалась бабуся. — А хваткая она. Раз тока проведешь — и она следом. Ты че же с ней — решил уже?
— Не знаю. Тут так просто не решишь. Тут черт ногу сломит.
— И в кого же ты такой непутевый? — сказала мать. — И девке голову задурил, и сам как чумной ходишь. Тут со своими-то…
— А какие тут свои-чужие? Они все наши.
— Ваши, — вздохнула мать. — У них там и машины, и чего тока нет.
— Меня там нет, — сказал Белов.
— Ну, ты клад известный. Во всем Советском Союзе такого не найдешь. Бахвальством-то в папашу своего пошел…
— Ну, правильно! Скажи еще…
— Ну, будя вам пререкаться-то! — вмешалась бабуся. — Он и без нас грамотный.
— Ну все, — засмеялся через силу Белов, — сдаюсь. Пойду Лизавету проведаю.
Бэт расчесывала волосы, стоя у зеркала, которое занимало полстены.
— А меня сейчас воспитывали, — похвастался он.
— По-моему, вам это нравится, — сказала Бэт, прилаживая к волосам заколку. — Я имею в виду — вам, мужчинам.
— Да и вам тоже, не так ли? Я имею в виду — воспитывать нас.
— Пол, а что они говорили?
— Они говорили, что я тебе заморочил голову.
— Это так.
— И что ты хорошая, а я не очень.
— Это тоже правильно.
— И мне стало обидно, что все вокруг хорошие, а я не очень. Слова ласкового не слышу ни от кого.
— Иди ко мне, мой несчастненький! Иди. Я тебя пожалею! — Она обняла его и почему-то снизила голос до шепота. — Если бы ты не был таким самоуверенным, я бы любила тебя еще сильней. Я даже хочу, чтобы тебе было плохо.
— Спасибо. Это еще зачем?
— А чтобы одна я могла сделать тебе хорошо.
— Говори тише, нас могут подслушать.
— Да ну тебя! — Она оттолкнула его. — С тобой вечно чувствуешь себя дурой.
Пирог ели под деревом, с которого падали яблоки. Очень умный человек сделал бы за полчаса десяток-другой открытий, но Белова хватило лишь на одно — пирог Бэт был «не хуже» бабусиного. Может быть, не такой тонкокорый, но придраться легко к чему угодно — было бы желание. Даже сама мастерица с пятидесятилетним стажем еще и не откусила, а лишь понюхав ромбом порезанный кусок, сказала, по привычке поджав губы: «Ну! Куды там моим колотухам…»