Долгоруков походил по лагерю, поставленному на скорую руку, но содержавшемуся в весьма достаточном порядке, осмотрел в зрительную трубу окрестные холмы, спросил о татарах.
— Покамест не балуют, ваше сиятельство, — успокоил его Прозоровский. — Казачьи разъезды многократно видели их в округе. Но держатся они на приличной дистанции и в стычки не вступают.
— А к переправе место выбрал?
— Тут выберешь... — неопределённо протянул князь, жестом приглашая командующего осмотреть берега реки, сплошь заросшие густыми зарослями камыша и сильно заболоченные после проливных дождей.
Сопровождавший командующего генерал-майор инженерного корпуса Сент-Марк сокрушённо покачал головой:
— Осадные орудия повязнут. Непременно повязнут... Надобно дожидаться подхода тяжёлых обозов с понтонами... Да... Без понтонов — повязнут, как в Сиваше.
— Это ваши заботы, генерал, — досадливо отмахнулся Долгоруков. — Только к утру переправу навести! Мы и так изрядно времени потеряли...
К девяти часам вечера пришли отставшие на марше лёгкие обозы. Тяжёлые — с понтонами, артиллерийские — задерживались.
Сент-Марк отчаянно ругался, но был бессилен что-либо сделать. И докладывать Долгорукову боялся. Его выручила переменчивая крымская погода: вялый ветер быстро окреп, тугие порывы пригнули камыши, задули костры, в небе всполохнули молнии, хлёсткие раскаты грома покатились над холмами, и, набирая с каждой секундой силу, на лагерь обрушился очередной затяжной ливень.
Долгоруков, уже отходивший ко сну, встал с постели, высунул покрытую ночным колпаком голову из палатки, в сердцах плюнул, вызвал дежурного генерала и, когда тот, промокший до нитки, вытянулся перед ним, приказал объявить ещё один растаг.
Утром 22 июня в армию вернулся Эмир-хан. Вместе с ним приехали Азамет-ага и ширинский Исмаил-мурза, настороженные, неразговорчивые.
— Я сдержал слово, русский начальник, — сказал Эмир, — протягивая Веселицкому скрученную в трубку бумагу с большой круглой печатью, болтавшейся на красном шёлковом шнурке. — И сам вернулся, и ответ привёз.
Веселицкий сделал знак Якуб-аге.
Тот взял бумагу, развернул, пробежал глазами по строчкам и с показным облегчением произнёс:
— Мурзы согласны с манифестом его сиятельства... Просят принять под покровительство.
Против ожидания, лицо Веселицкого осталось бесстрастным: он не верил в столь быстрый перелом настроений крымцев и не спешил ликовать. Спросил Якуба:
— Кто подписал?
— Пять ширинских мурз, четырнадцать мурз других знатных родов, три духовные особы.
— Ширинский бей подписал?
— Нет.
— Хан? Калга-султан?
— Нет.
— Кто-нибудь из правительства?
— Тоже нет.
— Тогда это письмо цены не имеет, — равнодушно сказал Веселицкий. И, спохватившись, строго глянул на Якуба: — Это не переводи!
Тот осёкся на полуслове.
Веселицкий обратил взор на Эмир-хана.
— Я рад, что мудрые крымские мурзы послушали твой добрый совет и откликнулись на манифест его сиятельства подобающим образом. Под всемогущим и милостивым защищением её императорского величества твой народ ожидают долгие годы благоденствия.
— Мурзы подписали письмо не сразу, — доверительно сообщил Эмир. — У многих до сих пор в душе осталось сомнение.
— Сомнение? Разве слово её величества не есть лучшее поручительство? Разве пример ногайских орд не есть лучшее доказательство нашего миролюбия?
— Мурзы боятся, что будут приведены под российское подданство и станут подвержены платежу податей, набору солдат, принуждениям принять христианскую веру.
— В манифесте чётко сказано, что татарские народы будут вольны и независимы и станут управляться по древним обычаям, — деловито произнёс Веселицкий. И подчеркнул: — По своим обычаям!..
Спустя час татарских депутатов принял Долгоруков.
Веселицкий предварительно рассказал ему содержание полученного письма, поделился своими сомнениям, и Василий Михайлович повёл разговор весьма сухо, с жёсткими, угрожающими нотками:
— Ваше согласие отторгнуться от Порты своевременно и похвально. Однако в Крыму есть верховный государь — хан, есть кал га и правительство, которые по закону уполномочены решать подобные вопросы. Я не нашёл в письме их подписей. Стало быть, и хан, и кал га, и правительство против отторжения!