— Клянусь бородой всех Барбассонов, — воскликнул провансалец, — Сердар, вам нет равных. Я вижу, к чему вы клоните. Мы, уроженцы юга, все схватываем с полуслова.
— Мне было бы любопытно узнать…
— О чем я догадался?
— Вот именно. Если вы угадали, бьюсь об заклад, что наши предсказания осуществятся.
— Ну что же, нет ничего проще, чем продолжить ход ваших мыслей. Кишнайя, решив, что спуск через долину ему не подходит, начнет упрекать факира за то, что он не остался с нами подольше и не выведал секрет таинственного входа, через который его ввели с закрытыми глазами. Поэтому вполне возможно, что у мнимого тота-ведды хватит наглости вернуться. Он сделает вид, что просто пошел прогуляться со своими пантерами. Я даже уверен, что все так и будет. Если только Кишнайя не дурак, он не упустит неожиданный шанс, давший возможность его шпиону проникнуть в пещеры, поэтому, как вы верно заметили, Сердар, мы спасены, ибо я бросаю вызов всем душителям в мире — пусть попробуют среди сотен долин на вершинах отыскать ту, где находится вход в пещеры.
Сердар сиял. Барбассон так ясно и точно изложил его мысли, что он собирался похвалить моряка за проницательность, но в этот момент вошел Сами, он был очень взволнован.
— Сахиб, — сказал он, — не знаю, что происходит, но мне кажется, кто-то стучится со стороны долины. Ауджали кричит, словно сумасшедший.
— Это тота! Я же говорил! — торжествующе воскликнул Барбассон. — Никто, кроме него, не мог спуститься в долину. Смотрите-ка, Кишнайя — ловкий парень, он хочет воспользоваться случаем. Но избыток ума вредит, как говорят в моих краях.
— Открыть? — спросил Сами.
— А, черт побери, чем мы рискуем? — воскликнул провансалец.
Все присутствующие окаменели от изумления, так быстро развивались события, хотя, в сущности, в этом не было ничего удивительного. Было вполне естественно предположить, что тота слишком поторопился уйти вместе со своими пантерами, обезумевшими от крика Ауджали, что Кишнайя не удовольствуется принесенными ему неполными сведениями, зная, с каким противником придется ему иметь дело. В этом случае немедленное возвращение тота-ведды было самым надежным средством отвести подозрения. Глава тугов непременно заставил бы тоту вернуться, ибо сам в этом деле ничем не рисковал. В случае же удачи выигрыш был бы для него огромный. Более того, он почти не сомневался в успехе, учитывая дружеский прием, оказанный туземцу. Разумеется, Кишнайя не знал, что после разоблачения тоты ситуация изменилась. Во всем происходящем не было ничего странного, никаких совпадений, факты соединялись между собой и логически вытекали один из другого, что и продемонстрировали рассуждения Сердара и Барбассона.
Чуть поколебавшись, Сердар сделал знак Сами, и метис, выйдя в коридор, повернул, волнуясь, скалу. В тот же миг тота-ведда, а это был он, одним прыжком оказался внутри и бросился к ногам Сердара. Пантеры не осмелились последовать за ним и остались снаружи. Сами на всякий случай закрыл вход, чтобы кошки не явились на помощь хозяину.
Неуловимым движением Сердар дал понять друзьям, что хочет сам вести разговор.
— Ну, мой славный Ури, ты, стало быть, вернулся? — спросил он туземца, ласково гладя его по голове. Он нарочно обратился к нему на каннарском языке, на котором, по словам Нариндры, тота разговаривал с пантерами.
— Ури! Ури! — повторял тота с таким невинным видом, что присутствующие не могли не восхититься совершенством, с которым он играл свою роль.
— Злюка, — продолжал Сердар, — разве можно оставлять друзей, не предупредив их! А может, кухня нашего друга Барнетта пришлась тебе не по вкусу? А ведь он вчера превзошел самого себя.
— Ури! Ури! Ури! — ответил факир с тупым равнодушием.
Сердар подумал, что эта игра может длиться долго и так он не продвинется ни на шаг. Он чувствовал, как кровь кипела у него в жилах, и с трудом сдерживался, чтобы не бросить тоте в лицо всю правду. Вместе с тем Сердар хотел разглядеть в поведении хитрого мошенника хоть малейший намек на то, что он не заблуждался на его счет. Разумеется, слова, услышанные Нариндрой, являлись самым веским из доказательств, но в этом тщедушном существе было столько искренности и прямодушия, все черты его дышали такой непринужденностью, такой наивной радостью от встречи с другом, что Покоритель джунглей порой спрашивал себя, не ошибся ли Нариндра.