Барбассон прыгнул в шлюпку, и туг, слегка поколебавшись, последовал за ним.
— Я думал, что мы будем ловить с берега, — тем не менее заметил Кишнайя.
— О, мы не будем заплывать далеко, — ответил провансалец, — но вон у того островка — он всего-то от нас в ста саженях — мы найдем куда больше рыбы.
Не прошло и пяти минут, как шлюпка пристала к островку и встала под единственным деревом, в тени которого могли укрыться рыболовы.
Барбассон приготовил удочку своему спутнику и показал, как ею пользоваться. Теперь, когда добыча была у него в руках, он хотел поиграть с ней, как кошка с мышкой. С изощренной жестокостью провансалец решил во что бы то ни стало съесть буйабес из рыбы, наловленной вождем душителей.
— Это его первая и последняя рыбалка, — прошептал он свирепо. При воспоминании об ужасной смерти Барнетта в нем просыпались самые варварские инстинкты.
Хотя туг был новичком, но рыбы было так много, а приманка так хорошо приготовлена, что каждая заброшенная удочка приносила улов. Через некоторое время Кишнайя заявил, что он давно так не веселился и скоро, пожалуй, станет страстным поклонником рыбной ловли.
— Тебе придется рыбачить в Ахероне, — пробормотал по-французски провансалец, пользуясь случаем вставить одну из немногих известных ему классических реминисценций.
Рыбалка шла удачно, оба были веселы — хотя в силу совершенно разных причин — и вскоре разговорились, словно старые друзья. Кишнайя подробно расспрашивал своего спутника о Покорителе джунглей и Нана-Сахибе, об их подвигах, о жизни, которую они вели в Нухурмуре. Его любопытство было неиссякаемо; со своей стороны, Барбассон охотно отвечал на все вопросы.
«Приговоренному к смерти грешно было бы в чем-нибудь отказать», — подумал он. И моряк рассказывал о событиях, в которых сам Кишнайя принимал участие. Провансалец же делал вид, что узнал о них от других обитателей Нухурмура.
Примерно через час Барбассон решил, что с этой комедией пора кончать. Кстати, большая корзина с ручками, которую Кишнайя взял с собой, была наполовину заполнена рыбой. Они как раз заговорили о Барнетте, и провансалец, предварительно бросив взгляд и убедившись, что все приготовленное утром на месте, решил воспользоваться случаем.
— Все, что вы мне рассказываете об этом Барнетте, просто поразительно, — произнес туг.
— О, это еще пустяки, — ответил Барбассон, — он был настолько мил и добр, что отправлял на тот свет самых жестоких своих врагов так, что они об этом даже не подозревали. А уж если б он попался им в руки, они бы его подвергли страшным пыткам.
— Как это удивительно!
— Так оно и было. Хотите расскажу вам одну историю?
— С удовольствием, меня это очень интересует. И потом, вы так хорошо рассказываете.
— О, вы слишком добры… Этот рассказ понравится вам больше, чем все остальные.
— Не сомневаюсь.
— Представьте себе, — начал рассказывать Барбассон, привязав свою удочку, чтобы у него были свободны руки, — что однажды ему в руки попадает его злейший враг. Мерзавец думает, что погиб, и дрожит как осиновый лист. Убить человека в таком состоянии было не в характере Барнетта, у него было нежное сердце. «Если б я был в вашей власти, — говорит он своему пленнику, — вы бы меня разрезали на мелкие кусочки и заставили мучиться дня два или три. Ну, а я вам прощаю».
— Какое величие души!
— Подождите конца. Тот не верит своим ушам. «Помиримся и будем друзьями, — предлагает ему Барнетт, — а чтобы скрепить нашу дружбу, позавтракаем вместе». Во время завтрака царила самая сердечная радость. Негодяй, который верил, что спасся, целовал колени своего великодушного врага. Короче, Барнетт обращался с ним так хорошо, что мерзавец заявил, будто это лучший день в его жизни. После десерта и кофе — о, Барнетт во всем знал толк — они отправились на прогулку в лодке. В какой-то момент Барнетт, объясняя своему новому другу, как моряки завязывают некоторые узлы, управляясь с парусами, вынул из кармана веревку и соединил обе руки своего попутчика вот так…
Барбассон небрежно взял руки Кишнайи и скрестил их, как бы демонстрируя свои слова.
— Он быстро обвязал их, — продолжал моряк свой рассказ, — и сделал «мертвый» узел, развязать который невозможно.