Все это было сказано столь легким и игривым тоном, что Джулия окончательно смутилась. Кажется, герцогиня хочет оставить их с Эдвардом наедине? Она уже хотела воспротивиться, но когда Эдвард обернулся и взглянул на нее так, будто он умирает от жажды, а у нее в руках стакан с чистой водой, – решила все же покориться воле хозяйки.
Леди Тревонанс тем временем встала и, слегка ухватив негритенка за ухо, повела его к выходу. Джулия тоже встала, чтобы попрощаться с хозяйкой.
В дверях маркиза задержалась и пригласила Джулию наведываться к ней не реже, чем раз в два дня, с новостями и с полученными приглашениями. После этого она бросила Эдварду некий предмет, оказавшийся, к вящему смятению Джулии, ключом, и, прежде чем уйти, вполне явственно подмигнула.
Джулия почувствовала, как краска заливает ее лицо.
– Неужели она думает, что… – Она умолкла, не договорив.
Эдвард улыбнулся и подошел к Джулии.
– Она просто любит над всеми подшучивать, – сказал он, – но делает это по-доброму. На самом деле она прекрасно знает, что ни ты, ни я не выйдем за рамки приличий и не позволим себе ничего лишнего. – Серые глаза смотрели на нее влюбленно и одновременно грустно. – Хотя, сказать по правде, в тот момент, когда я вошел в комнату, я ощутил ровно то же самое, что и в июле: тогда, стоило мне только взглянуть в твою сторону, как уже хотелось обнимать, целовать и ласкать тебя без конца… Я всегда буду любить тебя, Джулия.
От его слов на сердце у Джулии стало вдруг нестерпимо горячо. Она дотронулась ладонью до его щеки и посмотрела ему прямо в глаза; тут же ей захотелось раствориться в их серой зовущей глубине и остаться там навсегда. – А я в тот момент, когда ты вошел в комнату, не могла ни думать, ни дышать, – тихо сказала она. – Просто остолбенела – и все. Я ведь не ожидала тебя сегодня встретить. Слава Богу, что это произошло здесь, а не на каком-нибудь балу, иначе всему Лондону тотчас стало бы известно, что я к тебе чувствую.
Собственные слова казались ей вполне безобидными. В конце концов, что дурного, если, храня верность мужу, она признается в своей любви к другому?
Но не успела она понять, что произошло, как он уже обнял ее, и его губы легко коснулись ее лба, виска, щеки, а ее собственная рука, все еще лежавшая на его щеке, скользнула назад, к затылку, к черной шелковой ленте в его волосах. В тот же миг Эдвард притянул ее к себе, а его рот нежно приник к ее губам. По всему телу Джулии пробежала волна сладостного желания, и она поняла, что должна сейчас же оттолкнуть Эдварда, запретить ему так себя целовать, – но у нее не было на это сил. Сейчас она желала лишь одного – чтобы его руки трогали и ласкали ее, чтобы его кожа касалась ее кожи, а его губы поскорее добрались до тех мест, которые так тосковали по его ласкам.
Блэкторн не понимал, почему от одной ее близости все его принципы и решения, казалось, полетели в тартарары. Ведь всего минуту назад он не собирался так страстно целовать и прижимать ее к себе, теперь же он, кажется, готов был пойти гораздо дальше, стоило ей только намекнуть.
– Джулия! – едва слышно шепнул он ей в ухо и, услышав в ответ собственное имя, снова жадно приник к ее губам. Желание его стремительно росло и становилось все непреодолимее. С нею, по всей видимости, происходило то же самое, или, возможно, она угадала его состояние, потому что неожиданно она вырвалась от него и отошла к камину.
С минуту он стоял неподвижно, пережидая, когда волна страсти спадет. Но едва он поднял глаза и увидел Джулию, которая стояла с опущенными плечами, глядя в пол, сердце его пронзила острая боль. Он снова подошел к ней и взял ее за плечи.
– Ах, Эдвард, – прошептала она. – Как глупо, что я поверила собственным выдумкам. Все это время я доказывала себе, что могу быть счастлива и без тебя, и вот, стоило тебе дотронуться до меня и поцеловать, – и я уже не понимаю, как буду уходить из этой комнаты… А я должна это сделать.
Эдвард притянул ее к себе и поцеловал золотистую макушку. Она склонила голову ему на плечо.
– Я люблю тебя, – шепнул он ей в самое ухо. – Что нам делать, Джулия?
Горло ее тоскливо сжалось. Хотелось поднять голову и подставить ему губы, но кто знает, чем это могло кончиться? Она уже не доверяла себе.
– Я жена твоего дяди, – сказала она, – и намерена любить его и сделать все, чтобы он тоже меня полюбил. Как бы я ни хотела быть с тобой, это уже невозможно: я дала слово хранить верность мужу. Прошу тебя, помоги мне его сдержать.
Эдвард долго молчал и, прижимая ее к себе, тихонько целовал ее волосы. Наконец он сказал:
– Я сделаю все, как ты скажешь.
– Сейчас я могу сказать тебе только одно, – прошептала она, медленно высвобождаясь из его объятий. – Уходи. Пожалуйста.
– Хорошо, я уйду, но сперва я тоже должен сказать тебе кое-что. Посмотри на меня. – Джулия подняла на него глаза, и они тотчас наполнились слезами. Эдвард дотронулся рукой до ее щеки. – Я мечтал, что мы будем жить с тобою вместе до конца наших дней и спать в одной постели всегда, если только я не стану тебе неприятен. Я мечтал, что ты нарожаешь мне детей и будешь заботиться о них, растить их мужественными и сильными. Я ухожу, но хочу, чтобы ты знала: мое сердце рвется от тоски. Мне снова, как прошлым летом, приходится навсегда прощаться со своими мечтами. Ты понимаешь меня?
Джулия медленно кивнула. Слезы выкатились у нее из глаз, но она не замечала их.
– Тогда, – продолжал он, – мне остается только сказать, что я уважаю твое решение хранить верность мужу и готов во всем тебе подчиниться. Только скажи мне, что я должен делать.
– Пожалуйста, не ищи встречи со мною, – сказала она. – Если случайно наши пути где-то пересекутся – прошу тебя, проявляй ко мне одну только светскую учтивость. Иначе, боюсь, что я сама…
– Я знаю. – Наклонив голову, он уперся лбом в ее лоб. – Хорошо. Пусть будет светская учтивость. – И, едва коснувшись губами ее губ, он быстро вышел из гостиной.
Несколько минут спустя Джулия уже покачивалась в роскошной городской карете своего мужа, которая выехала с Баркли-сквер и направилась в сторону Гроувенор-сквер. Небо мало-помалу начинало проясняться, и кое-где сквозь пелену серых облаков проглядывали бледно-голубые клочки. Воздух после ночного дождя казался особенно свежим и чистым, но в его свежесть уже вплеталась стойкая струя лошадиного пота. По улицам разъезжали повозки для сбора отбросов, ими правили дюжие плечистые возчики. Тут и там к небу поднимались темные столбы дыма от очагов и каминов, топившихся углем. Почти все дома в городе были темно-серые, а в тех местах, куда обычно сваливался уголь, стены почернели от въедливой пыли.
Джулия, впрочем, предпочитала не замечать вездесущей угольной пыли и дыма, которым в недалеком будущем суждено было видоизменить облик столицы, и искренне любовалась прекрасными зданиями и оживлением на городских улицах. Навстречу ей катились кареты всех видов и мастей: одноместные открытые экипажи, роскошные парные двуколки, фаэтоны, спешившие в Гайд-парк, легкие прогулочные кареты, старомодные четырехместные коляски и ландо. Этот город полон движения, думала Джулия, а всякое движение рано или поздно должно вести вперед. И хотя присутствие Эдварда в столице ее немало смущало, она все же была рада, что наконец попала в Лондон.
Следующая неделя принесла с собой круговорот радостных событий, и первым из них был бал, устроенный маркизой в честь сестер Вердель. Если до сих пор Джулия еще немного сомневалась в успехе Элизабет, Каролины и Аннабеллы в Лондоне, то после бала сомнения ее окончательно развеялись. С первого же момента их появления перед гостями, когда они, все вчетвером – две черноволосые и две златовласые красавицы, – грациозно спустились по мраморной лестнице в доме леди Тревонанс, у младших сестер буквально отбоя не было от кавалеров.
Джулия и сама могла бы собрать около себя целый шлейф поклонников, однако она предпочитала находиться возле мужа, предупреждая его малейшие желания. Он держался отстраненно, и время от времени Джулия ловила на себе его взгляд, исполненный какой-то непонятной печали. Однако он по-прежнему оставался равнодушен к расспросам жены и, по-видимому, не собирался говорить ей, что его удручает.