– Так, стоп! – прикрикнул Гаврил. И тут же опасливо выглянул в гостиную, но родители Василисы, видимо, решили предоставить ей возможность разобраться в своих отношениях самой. – Никаких твоих записок я вообще не видел и ничего не выбрасывал. Это во-первых. А во-вторых, с чего ты вообще взяла, что Зоя кого-то отравила, а теперь хочет поджечь?
– Оттуда, – насупилась Василиса. – Случайно узнала.
– Подслушала, – кивнул Гаврил. – А про отравление?
– Так вы же вместе в «Подсолнухе» тогда сидели!
– Ещё и подсматривала. Тебе самой не противно?
– Мне противно? – опешила Василиса и уже в полный голос прокричала: – А порчу подбрасывать – это нормально?!
– Ты что, за руку её поймала?
– А кто ещё может так делать?!
– Да кто угодно!
– То есть, ты хочешь сказать, что нас тут абсолютно все так ненавидят, что могут порчу подкинуть? – У Василисы в голове не укладывалось, как он может игнорировать очевидные вещи.
– Я хочу сказать, что ты стала как-то странно себя вести, – снова понизив голос, сказал Гаврил. – Истеришь без повода, подслушиваешь, подглядываешь. На Зою всё время наезжаешь. Тебя что, задевает, что она стала по-другому выглядеть?
– Стала выглядеть куда лучше, чем я, да? Типа я раньше была красивой только на её фоне?
– Опять ты… – Гаврил медленно вдохнул и выдохнул. И уже спокойнее сказал: – Просто раньше ты не была такой злой.
– Это я-то злая? – От возмущения у Василисы внутри всё кипело.
– Я не то хотел… Ладно. – Гаврил снова вдохнул и выдохнул. – Зоя нам очень помогла с кафе, и её бабушке я тоже обязан. Так что не надо нас ссорить. Вот и всё.
– Её бабушке я тоже обязана, – уже тише произнесла Василиса, вспомнив, как Ядвига Мстиславовна помогла им у Вражьей горы, а потом подарила ей отличный костыль. – Единственный нормальный человек в их семействе. Только гадит-то не она.
– Ты себя слышишь вообще? – подался вперёд Гаврил. – Какое право ты вообще имеешь говорить, что кто-то гадит? Или лично тебе нагадили?
– Нам порчу подкинули, – напомнила Василиса. – А, ну да. Это же кто угодно мог сделать. Мы же самое отвратительное семейство в окру́ге. Может, нам вообще лучше уехать?
– Может, и лучше, – выдохнул Гаврил, потирая глаза.
А вот спиралевидного тонкого бордового шрама вокруг запястья Василиса у него ещё не видела. Она поймала его руку и спросила, отодвинув рукав:
– Это что у тебя?
– Тебе-то какая разница, – выплюнул Гаврил, скинув Василисину руку. – Знаешь что, ничего у нас с тобой не получится.
Василиса молчала. Она и сама об этом думала, но услышать такие слова, произнесённые вслух, да ещё человеком, с которым… о котором…
– Ты прав, наверное. – Василиса собралась и заставила себя не плакать. – Я злая, я противная, я подглядываю и вообще последняя тварь. Ещё хромоножка. Куда уж мне до нормальных людей.
– Вот поэтому у нас ничего и не выйдет, – спокойно произнёс Гаврил. – Ты никого, кроме себя, не слышишь. Ладно, пойду. Пока. И в школу можешь уже вернуться.
– Спасибо, что разрешил, – сказала Василиса, открывая Гаврилу дверь.
Он вышел и быстро исчез в мартовской ночи. А Василиса села на стульчик в прихожей и обхватила себя руками. Почему-то совсем не плакалось, хотя повод вроде бы подходящий.
– Ну что, поговорили? – спросила мама, выходя в прихожую.
– Поговорили.
– И что?
– И всё. Пойду позанимаюсь. – Василиса обогнула маму и отправилась к себе. Действительно, надо бы занять мысли, и желательно чем-нибудь полезным.
Ночью Василисе снова приснился «Подсолнух». Только на этот раз по кафе как будто ураган пронёсся – мебель валялась поломанной, потолок рухнул, стёкла повыносило, двери не было вообще. И посреди этой разрухи на высоком табурете вроде барного стула восседала Зоина мамаша в чёрном одеянии, похожем на потрёпанную мантию. А на голове у неё темнела большая остроконечная шляпа, какие носят ведьмы в импортных ужастиках. Глядя совершенно белыми глазами во мглу за окном, Фаврелия попивала кофе из чашки. Только держала чашку не обычная человеческая рука, а костистая серая лапища. А из-под подола мантии выглядывал длинный гладкий кожаный хвост, как у огромной крысы. Только серый, в тон лапище.
Эта картина мерещилась Василисе ещё полдня и даже вызывала лёгкую тошноту. Видимо, Василиса ещё и побледнела, так что все легко поверили, будто бы она на самом деле приболела. Даже Наталья Львовна отпустила её с работы не на час раньше, а на два.
Солнце уже клонилось к закату, и улицу окутали влажные весенние сумерки. Рыхлый снег стал бледно-голубым, а деревья в посёлке уже готовились запустить сокодвижение, отчего воздух наполнился лёгким свежим ароматом.