— А что если составить комплексную расценку? — вслух подумал Ганин. — Ну, вроде аккорда. Скважины у нас одной глубины, вот возьмем на них все работы: и валуны, и перевозки, и ремонт. И все приведем к одному измерителю. Хоть к тому же метру.
— И что же это будет? — сидевший впереди Лебедев уперся руками в колени. — Что будет? Пять множим, семь на ум пошло?..
— Метр будет стоить рублей двенадцать, — ответил Ганин, не замечая насмешки.
— Слышь, Палыч, — закричал Савельев, — если у нас с тобой было в том месяце сорок три…
— По двести шестьдесят на каждого, — Лебедев наморщил лоб и повернулся к Ольге. — А сколько нам вывели?
— По двести три, — Ольга заглянула в свою ведомость, — так вы ведь подсобщину не писали, одна бурежка…
— А у меня что ж тогда получается? — поинтересовался Филатов, — в прошлом месяце мы двадцать восемь набурили.
— Рублей по сто семьдесят, — ответила Ольга, — а заплатили вам по двести. Правда, у вас авария была, потом перевозились вы дня четыре.
— Да еще три дня за Прищепкиным ходили, с протянутой, — добавил Коля, подмигивая. — Интересное кино получается.
Люди зашумели. Каждый, уже не слушая друг друга, принялся высчитывать свой заработок, если бы его не выводили в конце месяца, а платили с твердого метра, и тут же прикидывал, как сделать, чтобы чистого бурения получалось больше.
— А транспорт? — напомнил Лебедев. — Мы-то свое сделаем, пусть только трактора не подводят. И наряды надо загодя выдавать.
В конце концов порешили новую расценку ввести. Все уже понимали, что Ганин заниматься выводиловкой не будет, и надеяться надо лишь на собственные силы. Многих, таких, как Лебедев и другие старые буровики, это не пугало, но некоторые не скрывали своего недовольства «новой метлой», хотя в открытую не выступали.
Не всем нравилось и то, что Ганин не торопился заводить с кем-нибудь в партии дружбу, под разными предлогами отказывался заходить в гости. Никто не видел, чтобы он брал в магазине водку или вино, и все это заставляло людей держаться в стороне от нового начальника.
Зато Ольга теперь просиживала в конторе все вечера, сначала обсчитывая расценку, потом наряды, которые надо было выдать всем бригадам в начале месяца, и ей нравилось, что Ганин тоже не торопится домой, а сидит рядом за своим столом, делая вместе с ней работу, в которой заинтересованы все в партии.
В один из таких вечеров, когда к ним прилетела с базы для выдачи зарплаты кассирша и они сумерничали втроем, в конторе появился Хлынов, около месяца находившийся на больничном. Кассирша, весь день выдававшая деньги, заканчивала отчет, Ольга готовила к отправке на базу наряды, Ганин отмечал на карте скважины.
Хлынов, по прозвищу Борода, ввалился с шумом, распахнув настежь дверь и напустив в комнату морозного пара. Был он красный и какой-то взъерошенный, борода торчком, валенки в снегу. Тяжело протопал к Ганину, наследив на только что подметенном полу, с размаху сел на табурет.
— Деньги есть? — спросил он без предисловий, уставя на Ганина светлые глаза. Пахло от него луком и перегаром. — Хлынов я, Сергей Михалыч, слышал, нет?
— Может, и слышал, — Ганин откинулся на стуле, разглядывая посетителя. — А насчет денег, это не ко мне. Вон кассир, у нее и спрашивайте.
— Да тебя и в ведомости нет, — кассирша, уставшая за день, неохотно подняла голову от своего отчета. — Больничный не сдал, поди? Ну вот, и так всегда. А денежки подавай.
Борода даже не повернулся в ее сторону. Положив локти на стол и наклонив голову, он исподлобья смотрел на Ганина, что-то тяжело соображая.
— Значит, нету денег? — он еще подумал, потом неторопливо и спокойно выругался. — Выходит, если работяга, пусть подыхает? Сам, небось, положил в карман сотни две, и горя мало. А мне, может, жрать нечего.
— Ну, хватит. — Ганин старался держаться спокойно. — Завтра придете трезвый, разберемся. Есть ему нечего… На водку-то деньги нашлись.
Он всегда разговаривал с рабочими в таком тоне, может быть, даже слишком спокойно и отчужденно. Ольге казалось иногда, что Ганин ни на минуту не забывает, что он начальник партии, а все вокруг — его подчиненные, и это ей не особенно в нем нравилось. Не понравилось это и Бороде.
— А я на твои пил? — закричал он неожиданно тонким голосом и с размаху ударил кулаком по столу. — Ты мне подносил?
Ольга заметила, как у Ганина загорелись уши. Неизвестно, что бы он сделал, но она не стала ждать. Вскочила, обняла Хлынова за плечи и стащила с табурета. Борода почти не сопротивлялся и дал увести себя к двери, свесив ей на плечо голову в лохматом, мокром от снега малахае.