— Ты что, Сережа? Успокойся, — уговаривала она его, как маленького, — разве так можно? Придешь завтра, все будет хорошо, вот увидишь. И деньги тебе найдем.
Она не думала, что Хлынов может обругать ее, может быть, даже ударить, все ее мысли были о Ганине, которого надо было как-то выручать из глупого и неудобного положения. И потом, Хлынова она совсем не боялась, он всегда смотрел на нее, как теленок, распустив губы в непонятной и какой-то виноватой ухмылке.
Когда она вернулась, выпроводив Хлынова, Ганин тоже поднялся и, неловко пожав плечами, начал собираться. Но Хлынов сдуру мог еще поджидать его где-нибудь за углом, и Ольга, выдумав какой-то повод, пошла проводить Ганина до дома. Может быть, зря она это сделала, потому что кто-то из деревенских видел тогда их вместе и мог невесть что примыслить…
Последнее время она стала замечать, что ее сторонятся и так уж немногочисленные подруги, стараются побыстрее закончить начатый разговор, не зовут, как раньше, в гости, не забегают на минуту по дороге с работы. Что-то случилось с людьми, такими приветливыми и отзывчивыми раньше, какая-то враждебность все отчетливее стала проступать и в разговорах буровиков, и в прищуренных взглядах их жен, и, пожалуй, даже в подчеркнутой предупредительности самого Прищепкина. Был он с ней ровен и неизменно вежлив, обращался только на «вы», хотя раньше, до своего отъезда из партии после аварии бензовоза, не делал никакого различия между ней и другими работниками, шумно хлопал по плечу, пытался шутя обнять и сватал то за одного, то за другого бурового мастера.
Наверное, все это было как-то связано с Ганиным, его ранением и арестом Хлынова, а может, дело заключалось в том, что это она составляла новую расценку. Во всяком случае, это было тягостно и непонятно, и Ольга старалась не замечать неприязненного отношения окружающих.
— Да плюнь ты, — говорила ей Соня Лебедева, которая одна еще разговаривала с ней, не косясь по сторонам, видят ли это другие, — покосоротятся и перестанут. Терпи, девка, все пройдет…
И она терпела. Утром пробегала по улице, низко наклонив голову, стараясь никого не видеть, задерживалась после работы, чтобы прийти домой затемно, когда село вымирало, а хозяйка укладывалась спать, притворив дверь на свою половину. В воскресенье старалась не выходить, разве что в магазин или к Соне, если Лебедев уходил на охоту или рыбалку. А если подумать, чего ей терпеть? Зачем торчать тут как бельмо на глазу у всей партии, свет клином на ней сошелся, что ли? Махнуть бы на все рукой, уехать еще куда-нибудь, опять начать все сначала… Только вот хватит ли у нее на это душевных сил — снова привыкать к новому месту, чужим людям?
Задумавшись, Ольга шла все медленнее, стараясь не поскользнуться на мокрых продавленных мостках. Она уже подходила к дому, когда невдалеке послышалась приглушенная невнятная ругань и навстречу ей, чавкая сапогами по лужам, вывернулось несколько человек. Тесно сцепленные между собой, они возились, месили грязь, натужно кряхтели. Потом раздался глухой удар, кто-то тяжело упал, пронзительно охнув, и тут же застонал.
Не помня себя, она кинулась вперед, уже не разбирая дороги, едва не упала, с трудом удержалась на ногах, вцепившись в чей-то мокрый полушубок.
— Перестаньте, сейчас же перестаньте! — повторяла она, отталкивая человека в полушубке и еще второго, который топтался рядом, с трудом переводя дыхание, и все пыталась пробиться туда, где на земле, охая и отплевываясь, лежал третий, подвернув под себя ноги и прикрыв руками голову.
Тяжелая рука цепко ухватила ее за плечо.
— Куда?
От говорившего пахло рекой и еще чем-то неприятным. Она узнала Лебедева, по Сониным словам, ушедшего с радистом на рыбалку.
— Иди, нечего тут… — он повернул ее от себя и тихонько толкнул в сторону калитки, но она все медлила, глядя на избитого, который с трудом поднялся, мотая головой, и медленно побрел в сторону.
Как-то быстро вслед за ним утонул в темноте и Лебедев. Ольга, постояв еще немного, привычно толкнула калитку, вырезанную в тяжелых, из матерой лиственницы, воротах. Руки у нее были липкие от лебедевского полушубка, сырой была и калитка, и она машинально потерла рукой об руку, чтобы их обсушить. Что-то стало с руками, словно их вымазали в тавоте, и она не сразу поняла, что именно. И лишь пройдя к себе, уже закрыв дверь и щелкнув выключателем, догадалась. Это было дико, жутко, неправдоподобно. Она никогда не сталкивалась с этим, разве когда-то читала в книжках из давнего деревенского быта.