И все-таки это было то самое, и, когда она поняла, у нее запылали щеки, стало трудно дышать. Ворота, за которые она взялась руками, были вымазаны свежим дегтем, и глупее, и позорнее этого ничего нельзя было себе вообразить.
В ожидании приехавшего следователя Дронов сидел один в конторе и сосредоточенно думал. Делать это приходилось ему не часто, и не потому, что он не умел шевелить мозгами или ленился. Просто так повелось, все дела Иван Васильевич обычно решал сам, а Дронову оставалось одно — выполнять. Он и выполнял прилежно, благо в распоряжениях Прищепкин был точен, мысли свои излагал обстоятельно и неторопливо, вольничанья и отсебятины не терпел и всякие там отклонения и местную инициативу пресекал сурово.
Работали они вместе без малого лет десять, когда Прищепкин только появился тут после института, а Дронов вовсю орудовал топоришком, ставя на болотистых прогалинах немудреные балки, конопаченные за отсутствием пакли сухим мохом.
Был Прищепкин и прорабом, и механиком, и техноруком, постепенно раздавался вширь, приобретая солидность, и вот уже лет пять, как руководил партией. И все это на глазах Дронова, который из плотников тоже стал сначала мастером, а теперь вот и помощником начальника, правой рукой Ивана Васильевича. Немало сделали они за это время. Сколько проложено просек, поставлено балков, сколько обжито и брошено гибельных по сырости и гнусу мест. И всегда Дронов знал, что все будет хорошо, что Иван Васильевич все примет на свои широкие плечи, отведет любую беду, будь то раскопанная каким-нибудь дотошным ревизором недостача или еще что. И Прищепкин тоже знал, что на Дронова можно положиться, что Семеныч не подведет, где надо — смолчит, где надо — покроет… Прищепкин порой ничего и не скажет, а только намекнет. Дескать, не маленький, сам понимаешь, что и как, в общем — делай! И Дронов делал. Сначала, может, со страхом, с оглядкой, потом спокойней, а теперь уж и так, словно иначе нельзя…
Случилась, правда, и с Иваном Васильевичем неприятность. С кем не бывает! Отпустил механика на праздник, и сам загулял. Из дома в дом, чарка за чаркой, такому гостю кто не рад? А бензовоз возьми и взорвись. С чего, почему, поди теперь разберись, дело прошлое. Зверев сам выезжал разбираться. Прищепкин-то у него один, убери его, все и развалится. Вон, прислали замену, так еле ноги унес, теперь, небось, назад кнутом не загонишь. С народом-то умеючи жить нужно, одним командованием тут не обойтись…
Ганину, конечно, этого не понять. И то сказать — не в свои сани… Тем более, после Прищепкина. Тот, можно сказать, орел. Хозяин, одно слово. И поговорить, и распорядиться, и вид показать. Всегда знает, кого как принять, с кем участки обойти, кого в гости позвать. А от кого и исчезнуть потихоньку. Дескать, смотрите сами, дорогие товарищи, ходите, разузнавайте, подбивайте итоги, а я вам не помеха, чтобы потом не было разговоров — Прищепкин спрятал, Прищепкин не показал… Прищепкина и не было вовсе, он на своем месте, на буровых, ему в конторе и делать нечего. А чтоб было у кого спросить, с кем сходить поглядеть, пожалуйста, на это у нас Дронов.
Дронов, правда, не начальник: и того может не знать, и этого, но так ли уж это важно? Человек он душевный, обходительный, к приезжим людям внимательный. И стараться будет изо всех сил, так что старания его не заметить, не оценить, ну, просто нельзя…
Дронов вздохнул, с тоской поглядел на тяжелую, обитую войлоком дверь. Курицына, следователя, он знал давно и особенной радости от беседы с ним не испытывал. Старик был мирный, не кричал, брови не супил, все у него разговорчики, и больше — о жизни, на отвлеченные темы. Но линию свою гнул твердо, и в разговорчиках этих вдруг все оказывалось у него одно к одному. Вспоминаешь потом, вроде бы и не сказал ничего такого, ан нет! Выходит, сам его и надоумил. Потом и рад бы язык себе прикусить, да поздно. Хорошо еще, по бензовозу не он приезжал, как бы тогда повернулось…
Дверь натужно подалась. Дронов привстал и тут же с досадой дернул себя за ус. Вошла уборщица с дымящимся ведром и шваброй.
— Гостя, что ль, какого ждете?
— Тебе-то не все едино? Может, и ждем.
— Уж и осердился, — уборщица тяжело оперлась о швабру. — Мне-то что, мое дело сторона. Да только гость этот уже час, поди, как к Никитичу утек, золовка сказывала. Да ты куда?..
Не отвечая, Дронов боком продвинулся мимо нее и, подняв воротник, выскочил на серую, еще в сумерках улицу. Домик Никитича стоял внизу, у самой реки, идти до него было минут двадцать, не меньше, и он прибавил шагу.