Следователь, действительно, уже был в домике, где жили Никитич, Володька Матвеев и Хлынов. К приходу Дронова они угощались чайком, который был заварен по-походному, прямо в чайнике. В доме было тепло от железной печки, и Курицын сидел за колченогим столом с расстегнутым воротником. Картина была совсем домашняя, тем более что Никитич лежал на железной койке, накрытый полушубком, а Володька примостился у него в ногах.
— Мир дому сему! — бодро возгласил Дронов, наклонив голову, чтобы не задеть низкую притолоку, и поискал глазами, куда сесть.
Но табурет в доме был один, и на нем сидел следователь, а Никитич только покосил на вошедшего заплывшим от обширного синяка глазом и даже не пошевелился. Тогда Дронов шагнул в сени, где были накиданы приготовленные на растопку дрова, и выволок короткий обрубок. Разговор с его приходом как будто оборвался, а может быть, они и до него сидели вот так, молча, сосредоточенно предаваясь чаепитию?
Следователь помалкивал. Тянул не спеша чай, хрустел сахарком. И взгляд был у него спокойный, безразличный даже, чуть ушедший в себя, словно отдыхал он среди хороших знакомых, где давным-давно все уже оговорено и выяснено и можно просто сидеть, попивать чаек и ни о чем не думать.
Такое же спокойствие было написано на широком, с едва заметными рябинками на щеках, Володькином лице, и только Никитичу, пожалуй, было явно не по себе. Он и лежал как-то неспокойно, часто вытирал рукавом мокрый лоб, и было видно, что под полушубком ему жарко и неудобно.
— А у вас вроде вторая кровать была, — начал Дронов, чтобы хоть как-то нарушить затянувшееся молчание, и сразу же осекся. Вторая кровать была Хлынова, а Володька ставил себе на ночь раскладушку.
— А на кой она, — хлебнув чаю, отозвался Володька. — Вон в сенях стоит, не видел? Выкинул я ее, свободней так-то.
— Эх-ха, — Никитич позевал в кулак, мелко покрестил между носом и подбородком. — Как вспомню, что он туточки вот лежал, аж мороз по коже. Нет, что ни говори, не в себе был Серега. Мысленное ли дело на такое пойти? А, Володь?
— А что, похоже… — лениво отозвался Матвеев, скользнув по Дронову взглядом. — Я за ним давно замечал, заговариваться он начал.
— Вот-вот, — Никитич оживился, сел на кровати, положив полушубок на колени. — Как-то, вот, помню, с месяц назад, что ли? Как закричит ночью! Я, это, вскочил, фонарик тут у меня. Толкаю его легонько, Серень, говорю, ты что? А он только глазами со сна лупает. Померещилось, говорит…
— И давно это с ним? — поинтересовался Курицын, отставляя в сторону кружку.
— Как вам сказать… — Володька задумался, собрав лоб в тяжелые складки, — он и вообще какой-то чокнутый, не как все. Что не по нем, сразу губы задрожат, аж заикается. Вспыльчивый, одним словом.
— Тут еще такое дело, — нерешительно добавил Никитич, вопросительно поглядев на следователя, — не знаю и говорить ли? Бабеночка тут есть одна… Ничего не скажу, так, из себя справная. Поглядывал он на нее, Серега то есть. Нет, говорить он не рассказывал, не делился, чего зря? Но нам-то с Вовой видать, так ведь?
— Нам-то? Конечно, — согласился Володька, — под одной крышей, небось. Тут кажный как на ладони, хоть меня возьми, хоть вон его, — он кивнул на Никитича. — Только у Бороды и так все на роже написано. А началось у него, чтобы не соврать… Помнишь, он из конторы прибежал?
— А как же! — Никитич рассыпался дробным смешком. — Прибег, это, к вечеру уже, тому, кажись, месяца два, мы как раз ужин грели. Смотрю, на нем лица нет. Ольгу, говорит, начальник к себе поволок. Ну, бабеночку эту, значит. Только, я думаю, привиделось ему, быть того не должно.
— Это почему же? — вступил в разговор Дронов. — Оля у нас бабочка в соку… А насчет Бороды, я и не знал. Говорили тут, правда, думал — болтают.
Курицын на минуту задержал на нем спокойный взгляд, потом повернулся к Никитичу.
— Думаете, Хлынов ошибся? Ну, насчет Ганина и этой…
— Ольги? Кто их знает, — уклончиво ответил Никитич, — чужая душа — потемки, одно слово. Только Ганин, он больше по работе. У него и разговору душевного нет. Как он с тобой, Володь, помнишь?
— Ты об этом? — неохотно отозвался Матвеев. — Ну, неувязка у нас вышла об тот месяц. Долбили, долбили, а проходки — шиш. Ганин тут что удумал? Взял расценки, а их считать — пальцев не хватит. На монтаж, скажем, перевозку, расчистку площадки. На бурение, опять же обсадку трубами, подъем. Да мало ли еще? Словом, взял это он полный набор, да на метраж и поделил. И расценка теперь одна. Понимаете, какая арифметика?
— Не совсем, — признался Курицын. — И что дальше?
— А то, что человек не машина, — Матвеев вытер рукавом вспотевший лоб. — Сегодня он в настроении, значит, норму выдаст. А завтра у него, может, голова болит или с женой поругался. Раньше, бывало, придешь к Прищепкину…