Авдотья Петровна Добрынина была двоюродной сестрой его матери и, следовательно, приходилась Крапивину теткой. Характер, правда, был у Авдотьи сварливый и неуживчивый, и инспектор норовил держаться от нее подальше, хотя и дружил в молодости с ее сыном, который геройски погиб в конце войны.
— Сидишь? — продолжала между тем Авдотья, прищурив круглый выцветший глаз. — Сиди, милок, посиживай. Спокойней так-то.
Она вытащила крохотный скомканный платочек и неожиданно заплакала в голос, колыхаясь всем своим большим рыхлым телом.
— Думала ли, гадала ли до такого дожить на старости? Ох, стыд какой на мою головушку…
— Да что случилось-то? Успокойся, расскажи толком, — Крапивин в растерянности привстал со стула. Знал он Авдотью как крутую и своенравную старуху и лишь второй раз видел ее плачущей.
Всхлипывая, Авдотья вытирала глаза платком, спина у нее часто вздрагивала.
— Ты и не знаешь! — она подняла на участкового покрасневшие глаза. — Ворота у меня… испакощены. Ох, срамота!
— Еще не хватало! — Крапивин в сердцах стукнул по столу кулаком. — Кто — знаешь?
— Цыганок окаянный, кто же еще? — женщина никак не могла успокоиться. — Ольку травит, что у меня стоит. Раньше, говорят, она к начальнику бегала, раненому, а теперь, видно, еще с кем…
— Говорят… — Крапивин недовольно потер щеку. — Лебедева-то кто видел?
— Она и видела, Олька, — Авдотья с готовностью подсела поближе. — Иду это я, говорит, а он тут. Как толкнет ее в калитку…
— Как мазал, говорю, видел кто? — Крапивин рывком выдвинул ящик, где лежали принесенные Дроновым бумаги. — Свидетели есть у нее?
— Какие еще свидетели? — Добрынина посмотрела на инспектора с упреком. — Нужно, сам и ищи, на то тебя и поставили. Встрелся мне этот Володька ихний, так тоже говорит, что он, Цыганок. Из-за начальника прежнего на нее серчает. Да мне-то за что позор этот? — Она снова всхлипнула. — К тебе шла, все глаза прятала, будто украла что. Да как же я теперь жить буду? А Ольке скажу, пусть уходит, — закончила она неожиданно. — И никого теперь пускать не буду. Проживу, небось, много ли осталось.
— Ворота-то выскребла уже? — Крапивин положил бумаги в карман, снял с вешалки полушубок.
— Еще чего! — Авдотья тоже поднялась, одернула жакет. — Пусть их Цыганок языком своим вылижет. А ты что, или поглядеть хочешь?
— Ну? — Крапивин пропустил ее вперед и дернул снаружи дверь, проверяя, хорошо ли она закрылась. Не топить же печку снова, когда люди вернутся с буровых… Он уже видел, что сидеть ему тут сегодня долго.
Выйдя от Никитича, Курицын некоторое время постоял в раздумье, соображая, в какую сторону ему сейчас лучше двинуться. Поначалу он думал пойти допросить Хлынова, которого сторожил вызванный из района милиционер, но после разговора с Васьковым и Матвеевым его мысли приняли иное направление.
В конце концов, с Хлыновым более или менее ясно, если не считать мотивов преступления, но, может быть, эти мотивы станут более понятными из таких вот, ничего не значащих на первый взгляд разговоров? Правда, делать какие-то выводы из того, что он сейчас услышал, еще преждевременно, и не все из сказанного этими двоими следует принимать на веру, но на какие-то размышления они все-таки его натолкнули. Он их еще допросит.
В деле было одно существенное обстоятельство, пройти мимо которого он никак не мог. Почему Хлынов, ударив Ганина ножом, не попытался повторить удар, когда раненный им человек медленно уходил от него и догнать его не составляло труда?
И Курицын решил сейчас осмотреть место, где произошло покушение. Подосадовал, что не взял с собой Крапивина или хотя бы Дронова. Он понял, впрочем, что буровая, на которую направлялись Ганин с Хлыновым, находилась где-то неподалеку, раз они пошли туда пешком, и решительно направился на окраину села.
Как он и думал, найти в лесу буровые оказалось делом нетрудным. Сначала он шел вдоль широкой тракторной колеи. Где-то невдалеке слышался отчетливый стук движка, и вскоре следователь вышел на небольшую поляну, посреди которой, широко расставив бревенчатые ноги, возвышался буровой копер.
Двое буровиков, сидя на ящиках, ели что-то, чуть в стороне потрескивал еловыми лапами костер, облизывая чадным языком потемневший от копоти чайник.
— Не помешаю? — Курицын присел рядом. — Хлеб-соль, как говорится…
Один из буровиков, с выпущенным из-под шапки рыжеватым чубом, неопределенно хмыкнул, другой, заросший по самые глаза жесткой смоляной щетиной, отодвинулся в сторону, освобождая место. Некоторое время сидели молча. Буровики прихлебывали чай, следователь, протянув к костру руки, вбирал в себя его неверное, переменчивое на легком ветерке тепло.