— Не побрезгуете? — первый, выплеснув из кружки остатки чая, протянул ее следователю. — Налить?
Кивнув, Курицын принял пахнувшую дымом кружку, но пить не стал, грея об нее застывшие на ветру пальцы.
— Сереге Хлынову, говорят, суд скоро? — поинтересовался рыжеватый, ощупав следователя цепким взглядом. — И много дадут?
Курицын пожал плечами. Он привык к подобным вопросам, на которые вряд ли ждут подробного ответа. Обычная вежливость в разговоре с незнакомым человеком, не более.
— Как зарабатываете, ничего? — спросил он в свою очередь тоже из вежливости, но оказалось, что он, неожиданно для себя, попал на больное место.
Его собеседник, скривив лицо, пренебрежительно махнул рукой.
— Тут заработаешь! Кошке на молоко разве.
— Будет тебе, — второй буровик поднялся, застегнул полушубок. — Посидели, и хватит.
— Куда спешить? Работа не волк. А только я хоть кому скажу — никакого порядка.
— Расценка плохая? — заинтересовался Курицын, вспомнив недавний разговор у Васькова. — Слыхал я о ней…
— Что расценка! — второй буровик поморщился. — Тут солярки на час осталось, а Прищепкин на бензовозе в лес укатил. При Ганине хоть порядок был.
— И придется нам, Ваня, идти с протянутой, — чубатый неохотно поднялся с ящика, было видно, что ему хочется продолжить разговор.
— Это когда я побирался? — неожиданно взорвался буровик, которого чубатый назвал Ваней. — Пусть Филатов с Володькой на бедность просят. У нас, хоть зиму возьми, хоть лето, проходки меньше сорока не бывало, а у них потолок — двадцать с хвостиком.
— А заработок тот же, — ехидно заметил парень с чубом. — Потому как Прищепкин только пошутить вздумает, а Филатов уже со смеху помирает.
Курицын медленно, чтобы не обжечься, потягивал густо заваренный чай. Он не совсем еще понимал, что взволновало буровиков, так горячо переживающих обычные, казалось, производственные неполадки, но видел, что, пока они говорят о работе, его присутствие им не мешает, не заставляет думать над каждым словом. А непринужденный разговор, даже не имеющий прямого отношения к делу, он всегда предпочитал обдуманным ответам на его вопросы.
— А Ганин? — он допил чай, поставил кружку на ящик. — Как он с людьми?
— Что Ганин? — небритый буровик перевел на следователя прищуренный взгляд. — Жил, как в лесу, все один да один. Через то, можно сказать, и загиб.
— Из-за Ольги у них вышло, — вмешался чубатый, — нормировщица тут у нас… Вот и Дроныч давеча объяснял.
— Цыть! — небритый приподнял верхнюю губу, обнажив прокуренные зубы. — Твое дело десятое, побрехал и будет. Иди к станку лучше.
— Я ведь чего к вам забрел, — примирительно заметил Курицын, поднимаясь со своего шаткого сиденья. — Хотел место осмотреть, где это случилось.
— Место как место, ничего особенного, — небритый махнул рукой в сторону. — Метров триста отсюда, по тому оврагу. Там еще три березы от одного корня растут. Ганин, значит, впереди шествовал, Борода сзади. На той буровой завал получился. Борода его и повел показывать. Ну, идет этот Ганин, а сам, небось, думает: вот, дескать, ты на меня грозился всяко, а я тебе доверие оказываю, спину свою подставляю. И умный человек, а вот не додумался…
— Что же, ему под охраной ходить? — возразил следователь.
— Ну, под охраной там, нет ли, это дело другое. — Уже не скрывая нетерпения, буровик повернулся к станку, у которого возился его напарник. — А только человека уважать надо, я так понимаю. Бороде-то, небось, обидно, что его ни во что не ставят. Эй, погоди!
Кивнув следователю, он зашагал к станку, но Курицын остановил его:
— Попрошу вас обоих пойти со мной. Для осмотра места, где ранили Ганина. Понятыми будете.
Хлынова поместили в балок с маленьким зарешеченным оконцем. Раза три к нему приходил для допроса Крапивин, и он обстоятельно и с готовностью отвечал на вопросы, сложив на коленях длинные не по росту руки.
Хлынов считал, что для Крапивина он преступник, нарушивший закон по пьянке, недомыслию или просто из озорства и, как мог, старался изменить это невыгодное для себя и унижающее его мнение.
Сам он не считал себя преступником и, хотя понимал, что наказания ему не миновать, в глубине души продолжал надеяться, что не сегодня, так завтра что-нибудь обязательно произойдет. Что именно должно произойти, Хлынов представлял себе смутно, но уж больно хорошо было думать, что все вдруг узнают то, что он знал про себя сам. Он же знал, что никакой он не душегуб и совсем ни к чему обрекать его на отсидку.