Отвечая на вопросы Крапивина, Сергей честно старался припомнить и объяснить, как все произошло, когда перед его глазами маячила узкая спина нового начальника, за всю дорогу не сказавшего с ним ни единого слова. Но о чем бы он ни вспоминал, его мысли неизбежно сворачивали на Прищепкина, к которому он накрепко прикипел всей душой. Да и как могло быть иначе?
А началось все с картинки в «Огоньке» два года назад. Сидел он тогда на мели из-за алиментов, и жизнь надежно повернулась к нему своей изнанкой, серой, как небо в дождливую осень. А картинка была цветная, самых сочных тонов. Снег чистейший, пушистый, не тронутый, небо пронзительной синевы. Густой зеленью отливали сосны, стройные, как солдаты на параде, а на поляне, возле буровой, человек пять ребят. Нагольные полушубки распахнуты на груди, на ногах меховые унты, и лица все сытые, розовые, довольные. И тут же рассказ: канал, лесная трасса, комсомольцы-добровольцы, брусника красными точками на первом снегу, костры в тайге, котелок на трех палках, воткнутых в землю. Романтика! Ну, и деньги, конечно. Колесные, северные, морозные, полевые.
Про деньги, конечно, в рассказе ничего не было, но знающие люди говорили — точно. Советовали: пока, дескать, дело молодое… И он снялся. Добирался, почитай, три недели. Но все же добрался, никуда не завернул, хотя и были по дороге всякие предложения. И на рыбу звали, и на нефть. Даже на алмазы. Но картинка свое взяла, не отпустила. К вечеру уже иззябший, обросший за дорогу, с мокрыми из-за дырявых сапог ногами ввалился он к Прищепкину в балок, стал у порога, сняв шапку, как положено.
— Еще один, смотри-ка! — Прищепкин откинулся на стуле, оглядел Хлынова с прищуром. — И много вас еще там на мою голову?
— Один я, — Сергей немного смешался. Думал, что встретят его с распростертыми, оторвут с руками, а тут — на тебе. Вроде незваный пожаловал.
— Ну? — Прищепкин удивился, весело так, что у Хлынова немного отлегло. — А я думал, вас артель целая. А у нас, между прочим, и грошей не густо, зато болот гнилых, комарья и морозяки с ветром раза в три больше нормы. Понял?
Хлынов с готовностью кивнул. Он видел, что начальство шутит, что оно, видать, в настроении и вообще, вроде бы, личность не вредная. Только вот возьмет или отправит восвояси? А как скажет: катись ты, добрый человек, что тогда?
— Про нас-то откуда знаешь? — Прищепкин пододвинул к себе чай в стакане, темный, как деготь. — Да ты садись, вон табуретка. Налить тебе?
Он придвинул Сергею кружку.
— Пей да слушай, что я тебе говорить буду. Буровиков у нас полный комплект, шурфы раньше лета не начнем. Плотничать ребята сами умеют, слесарить тоже. И выходит тебе, милый, делать здесь нечего и одна дорога — назад. Понял? Ну, вот и ладненько. Значит, счастливого пути.
Опустив голову, Хлынов вертел в руках остывшую кружку. Шутки шутками, а идти ему отсюда было некуда. Добирался он на попутках, за спасибо, в деревнях раза два пилил и колол бабам дрова за похлебку. И производства вокруг никакого, хоть на время пристроиться, заработать на обратную дорогу. Места вокруг дикие, пустынные, леса да болота.
Подняв, наконец, голову и глядя в упор на веселое прищепкинское лицо, сказал:
— А возьмете, не пожалеете, право слово. Может, дрова для конторы? От мороза треск стоит, а вокруг ни чурочки. Не сомневайтесь, хлеб свой оправдаю, в тягость не буду.
Умел-таки Иван Васильич понять человека, уж чего-чего, а этого у него не отнимешь. На аршин под ногами видел, не меньше. Потом уж Хлынов сам очевидцем был, как отправлял он народ чуть не пачками назад, и без всяких разговоров. А его вот оставил. Оставил, хоть поначалу действительно дела ему никакого не было. Так, ошивался, куда пошлют. Но — безотказно. Потому как помнил тот разговор и свое обещание. Собственно, и обещания-то никакого не было и никакого зарока Прищепкин с него не брал.
Он тогда встал, потопал ногами в высоких унтах, набросил на плечи полушубок.
— Идем, что ли. Отведу тебя в общежитие, раз такое дело. Завтра придешь в контору, оформим. Но учти: радости тут мало, а спрашивать буду полной мерой. Понял?
Большой человек Иван Васильич, не Ганину чета. И хоть тоже значок имел институтский, с рабочими был как свой. И от чарки не отказывался, и за воротник мог тряхнуть. А сгорел тогда, с этим бензовозом. Ну, не сгорел, конечно, не то слово, но крылья ему подрезали. И за что, спрашивается? Так, за глупость людскую. Ну, и водочка помогла, конечно.