— С чем пожаловал, голубь?
— Вот, Дронов расскажет, нехорошее дело получилось, — отозвался Прищепкин.
Зверев сосредоточенно слушал, подперев кулаком крепкий подбородок.
— Так… — протянул он задумчиво, когда Дронов кончил. — Хорошенькое дело, ничего не скажешь.
Он крепко потер низкий красноватый лоб, наклонив круглую коротко остриженную голову.
— А… Из-за чего? — зверевские глаза уперлись Дронову в переносицу, тот несколько раз мигнул, но взгляда не отвел. — Ну, девица там, скажем, или так, по пьяному делу?
— По зарплате у них вышло, — начал было Дронов, но тут же остановился. — А девица-то вообще была, Семен Никитич. Вы словно в воду! — Он коротко хохотнул, довольный, потер руки. — А я-то дурак, мне бы и в голову…
— Ну! — Зверев хлопнул по столу ладонью, и Дронов осекся. — Поживешь с мое, поймешь, что к чему. Хотя вряд ли.
Он повернулся к Прищепкину, который сидел молча, с отсутствующим взглядом.
— А ты что скажешь? Или тебе уже все: с глаз долой, из сердца вон? Хозяйство-то твое как никак, хоть и бывшее.
— Что тут говорить? — Прищепкин нехотя повел плечом. — Неприятно все это. Одно к одному, как нарочно. То бензовоз взорвался, то вот Ганина чуть не кончили. Опять, скажут, Прищепкин, его люди…
Зверев молча поразмышлял и вдруг:
— Стало быть, Иван, ехать тебе назад. Будешь исполняющим обязанности, с начальством я все улажу. Думаю, там поймут. Нам ведь работать надо, так? Да, а девицу эту выгнать. Завтра чтоб духу ее не было, ясно?
Он подумал еще и неожиданно усмехнулся.
— А как Хлынова судить будут, от себя обвинителя общественного пошлем. Не защитника ведь, Иван Васильевич, как считаешь?
— Вам виднее, — Прищепкин не принял шутки. — А только, если по совести, жаль дурака. Ганин-то выкарабкается, а у Хлынова дома детей двое. Ему вот лет восемь вкатят, как пить дать, а кто его ребятишек кормить будет?
— Это уж пусть он сам думает, — Зверев дотронулся рукой до уголков губ и словно стер таившуюся усмешку. — Сдается мне, не шибко он об них и заботился, раз сюда подался. А в книжке трудовой у него места живого нету, все от алиментов бегал. Ну, об этом хватит. Разговоры разговорами, а нам надо дело делать. Ты когда вылетишь?
— Может, через недельку? — Прищепкин выжидательно посмотрел на начальника экспедиции. — Лида у меня только отходить начала, после этой истории со взрывом. Я-то ведь жилистый, как ни бросай, все на ноги норовлю. А для нее это на всю жизнь травма. Ведь что ни говорите, а вдарили меня здорово за бензовоз этот: от должности отстранили и в отпуск выпроводили…
— Два дня на сборы тебе, и хватит, — оборвал его Зверев. — Тянуть тут нечего, сам понимаешь. В партии, небось, гудеж идет, кто за порядком смотреть будет, не Дронов же? Да и начальство лучше перед фактом поставить, а то, неровен час, еще кого пришлют на нашу голову.
Он протянул руку сначала Прищепкину, потом Дронову. Нагнулся, приподнял крышку бидончика.
— Что, вижу, сливочки привез? Ну, спасибо, уважил старика, голубь. У нас здесь таких нет, только название одно. Надо будет моей сказать, пусть пельмешки заделает.
Звереву было уже порядком за шестьдесят, но чувствовал он себя совсем неплохо и на здоровье особо не жаловался. Не подводила его и всегда ясная голова, и трудно сказать, из скольких передряг, нередких за его долгую и полную всяческих неожиданностей жизнь, он успешно выходил именно потому, что всегда трезво оценивал сложившуюся обстановку.
Зверев подошел к окну, сдвинул в сторону занавеску. На базе все выглядело как обычно: у машины с поднятым капотом возились двое слесарей, трактор тащил через двор на проволоке трубу, девушка из бухгалтерии, оглядываясь, торопилась к проходной, плотник на циркулярке резал доски для ящиков. Каждый занимался своим делом, и всем им было не до него. И это на минуту укололо его своей очевидностью, потому что он, наоборот, должен был думать о них обо всех, будто ему больше всех надо. И ему действительно было надо больше их всех, потому что от них, от того, чтобы все они были при деле и чтобы дело это шло лучшим образом, зависело его, зверевское, существование, зависело, будет ли он и завтра руководить экспедицией или его «спишут за ненадобностью».
А своим руководящим положением Зверев дорожил, потому что путь к нему был долог и не прост… Работал он и мастером, и прорабом, и начальником отряда, постепенно взбираясь со ступеньки на ступеньку должностной лестницы, и за все эти годы крепко для себя уяснил, что начальство наверху не любит никаких неожиданностей и поэтому надо его от них оберегать. Понял он также, что выкладываться из последних сил стоит лишь в том случае, когда это кровно интересует тех, кто в данный момент сидит над ним в далеком столичном объединении.