Нормировщица оказалась на месте. Она сидела за столом, заваленным бумагами, и даже не подняла голову на скрип открываемой следователем двери. За ее спиной была фанерная перегородка, откуда доносилось попискивание рации, а справа, у окна, стоял большой двухтумбовый стол, видимо, начальника партии.
Курицын покашлял, чтобы обратить на себя внимание, но женщина не отозвалась, а из-за перегородки показалась вихрастая голова в наушниках.
— Проходите, пожалуйста, — сняв наушники, высокий белобрысый малый вышел навстречу следователю. — Только из начальства никого нет, одни мы с Ольгой Ивановной.
— Что ж поделаешь, — Курицын подсел к столу. — На нет и суда нет. Тогда, может, с вами побеседуем?
Женщина пожала плечами. У нее было бледное лицо с запавшими глазами, вокруг которых виднелись темные круги.
— А что мы знаем? Что и все.
— Может, замечали за Хлыновым что-нибудь? Вспомните разговоры, которые он вел. Тут ведь, думаю, все на виду.
— На виду, это точно, — согласился радист. — А разговоры он вел, каждый скажет. Зарежу, говорит, начальничка, вот этим ножом самым. И нож показывал. Тепленького, говорит, в постели. Так, Ольга Ивановна?
— Так, — женщина кивнула, — и смеялся еще. Мы думали, он так, пугает. Не всерьез, одним словом.
— Смеялся? — переспросил Курицын. — Вы подумайте хорошенько, это может оказаться весьма существенным…
— Вы хоть кого спросите, — говорил радист. — Мы и не думали, что он всерьез. И Ганин не думал. Ему сказали, чтоб поберегся или в милицию заявил, что ли. А он только рукой махнул. Не той собаки бойся, говорит, что лает…
— Ясное дело, — согласился следователь. — И когда это все началось?
— Да месяца два будет, — радист наморщил лоб, вспоминая. — Так, Ольга Ивановна? Вы еще рассказывали.
— Он тогда на больничном сидел, Хлынов, — начала объяснять женщина, — и зарплату привезли. Он думал, ему аванс выпишут, а в ведомости против его фамилии — прочерк. Он и расшумелся…
Два месяца… Два месяца Хлынов ходил по селу с ножом и говорил, что зарежет начальника партии. И еще смеялся при этом. Чем больше Курицын задумывался над поведением Хлынова, тем менее понятным оно ему представлялось. Вот если бы тот поделился своим замыслом с немногими друзьями… А так, говорить об одном и том же два месяца и ничего не предпринимать? Не мудрено, что никто не принимал всерьез его угрозы. Какую же цель он преследовал? И что все-таки подтолкнуло его к преступлению?
— А не было у него тут какой женщины знакомой? — поинтересовался он осторожно. — Может, встречался он с кем?
— Кто, Борода? — подняв брови, радист посмотрел на следователя. — Нет, не скажу…
— Никого не было, — подтвердила и женщина, — мы бы знали.
Ее усталое бледное лицо было совершенно спокойным, она даже задумалась ненадолго, и Курицын понял, что ничего нового о Хлынове он тут больше не узнает.
— А как у вас с заработками? — перевел он разговор на другую тему. — Да и выполнение посмотреть бы, для общего впечатления…
Прошло некоторое время, прежде чем Курицын разобрался в разложенных перед ним актах выполненных работ. Мешал сосредоточиться радист, который закончил сеанс связи и присел около Ольги. Он что-то рассказывал ей шепотом, иногда давясь от приглушенного смеха, хотя женщина молчала, не проявляя к разговору видимого интереса.
— И опять не выспался, — доносились до следователя отдельные слова, — в девять сеанс, с одним любителем, я и не пошел. А он сам тут как тут, Лебедев. Пошли, говорит, я Соне обещал, в такой день — и без рыбы? Сеанс? Перетащи, говорит, на час ночи, вернемся, и катер ждет. Осетра думал взять, смехота! А ельца не хочешь? Вымокли, как черти, успели. Без минуты час прибежал, потом до двух перестукивался…
Шепот отвлекал, и Курицын досадливо поморщился. Отложив акты, он начал перелистывать наряды, где все было наглядно и понятно. Заработки у них были самые различные, в зависимости от пройденного метража, самые большие суммы стояли против фамилии Лебедева, о котором сейчас говорил нормировщице радист. О Лебедеве говорил у Никитича и Дронов. Выходит, Лебедев этот не только буян, но и браконьер. Штраф за осетра по нынешним временам немалый, поэтому, небось, и рыбачит ночью…
Уже не так внимательно следователь перелистал толстую пачку нарядов и не сразу обратил внимание, что записи в них стали пространнее, нередко занимая две, а то и три странички.
Изменилась и утверждающая подпись, вместо мелкой и убористой ганинской появилась крупная и размашистая — прищепкинская. Ну, конечно, это старые наряды, составленные до пресловутой расценки, из-за которой тут столько разговоров. В старых нарядах у того же Лебедева заработок поменьше, хотя пройденный метраж один и тот же, где сорок метров, где тридцать восемь. Зато у других он заметно больше, хотя пробурено и не так много. А в записях чаще рубки просек, переезды с точки на точку, ремонты, расчистки площадок…