Курицын снова взялся за акты, которые, как оказалось, полностью соответствовали нарядам. Там тоже были рубки и расчистки, уборка снега вручную в фантастических размерах, устройство всевозможных дорог и переездов. И опять та же закономерность — в старых, составленных до Ганина актах таких работ было много, в ганинских актах их не было почти совсем, там основное приходилось на чистое бурение. Выполнение же плана в деньгах было примерно одинаковым.
Все это напомнило Курицыну недавнюю леспромхозовскую историю Трошкина, которая была еще свежа в его памяти, и он аккуратно выписал на бумажку несколько особенно разительных цифр. Уже собираясь уходить, он заметил нормировщице, которая поднялась, чтобы его проводить:
— Похоже, Ганину было полегче трудиться. Вся черновая работа выполнена, только бури, успевай…
— Почему? — женщина не поняла вопроса. — Скважины у нас мелкие, каждый месяц новые начинаем. И всю подготовку тоже. Разницы никакой.
Курицын посмотрел на женщину, но больше ничего не сказал. Ему хотелось еще порасспросить ее об отношениях с Ганиным, но мешало присутствие радиста. К тому же что-то подсказывало следователю, что для подобных вопросов сейчас не тот случай. Ну, что ж, успокоил он себя, хватит пока и того, что он здесь узнал. А с нормировщицей он поговорит подробнее в следующий раз. Тогда и протокол допроса составит.
Ветхий добрынинский пятистенок стоял на самом краю села, и Крапивин слегка сдерживал шаг, чтобы не отставала спешащая сзади Авдотья. Как всегда, когда ему случалось поволноваться, начало дергаться левое веко — память о контузии.
Сам Крапивин считал, что в войну ему повезло — начал он ее с Москвы, не изведав горечи летнего отступления, ранен был всего дважды, и оба раза в наступательных боях, а май сорок пятого встретил в Кенигсберге в полковом медсанбате. Попал он в него, можно сказать, случайно. Хотя, если разобраться, из таких вот случайностей и складывалась вся его фронтовая жизнь.
Уже под утро, выскочив из негустого лесочка, его отделение с ходу выбило фашистов из брошенной жителями мызы и закрепилось на небольшом бугре, господствовавшем над местностью. Позиция получилась — лучше не надо, все видно как на ладони, и Крапивин понимал, что противник не оставит его в покое на этой высотке, и с минуты на минуту надо ждать ответной атаки или огневого налета.
Имея мызу за спиной, они с ребятами успели вырыть довольно глубокую щель, когда снизу их стали обстреливать минометами. Наверное, высотка была пристрелена немцами еще загодя, потому что первый же снаряд обрушил у мызы стену, вторым начисто срезало крышу, обнажив дубовые стропила.
Крапивин сидел на корточках на дне окопа, пережидая налет, а когда поутихло, приподнялся, чтобы оглядеться и оценить обстановку. Внизу как будто все было спокойно, немцы пока наблюдали. За тыл, похоже, опасаться тоже не приходилось. На всякий случай он обернулся к мызе, вернее к тому, что от нее осталось, и тут же выпрямился во весь свой немалый рост, забыв, что снизу он отчетливо виден и этим демаскирует свой окопчик.
Шагах в десяти от развороченной минами мызы, в сплошном облаке поднятой ими известковой пыли и дымной гари, стоял немецкий мальчишка лет четырех в коротеньких штанишках и усиленно тер кулаками запорошенные пылью глаза. Выглядело это настолько неправдоподобно, что Крапивин, зажмурившись, с силой потряс головой, как бы желая прогнать наваждение. Но все это было на самом деле, и разрушенная мыза, и восемь его ребят, тесно прижавшихся друг к другу в узком окопе, и этот, невесть откуда взявшийся мальчишка, трущий глаза всего в какой-нибудь сотне метров от их окопа.
Сначала Крапивин только махал рукой, стараясь привлечь внимание ребенка, потом стал кричать, лихорадочно припоминая известные ему немецкие слова. Справа и слева начали подниматься из окопа солдаты, и скоро они уже кричали хором, не обращая внимания на начавшие снова рваться мины. Все это могло кончиться очень скверно, и Крапивин почувствовал, что вот сейчас, немедленно, и ни минутой позже ему необходимо принять какое-то решение, чтобы не сорвалась так удачно начатая ими операция.
Мальчонка мог прятаться с родителями где-нибудь в погребе или подвале и незаметно для них выбраться оттуда во время огневого налета. Возможно, они уже обнаружили пропажу, и сейчас тоже следят за ними, не зная, на что решиться. Может быть, наконец, они уже убиты, и малыш, прежде чем выбраться наверх, долго теребил их, не понимая, почему они молчат и не хотят отзываться. Впрочем, сейчас все это уже не имело значения. Была война, рвались мины, и среди этого стонущего визга и грохота стоял немецкий мальчишка, который в любую минуту мог упасть, разбросав в стороны руки, с разбитой головой или спиной, перешибленной горячим снарядным осколком…